— Не как бы, — поправил профессор, — а именно меняются! Ваш организм, если в него вложить моё биополе, перестроится так, что вы примете мой облик, а я — ваш.
— А сознание останется прежним, — сказал Гард утвердительно.
— Откуда вы знаете? — удивился профессор.
Гард не удостоил его ответом.
— Скажите, Грейчер, — сказал он, — идея Лансэре практически осуществима? Или это гениальная догадка?
— Клянусь, мне неизвестно, достиг ли он успеха. Думаю, на современном этапе развития науки и техники…
— Я могу догадаться, что вы хотите сказать, но тут уж можете мне поверить: Лансэре был близок к осуществлению задуманного. — Гард встал со стула, закурил, подошёл к окну. Не оборачиваясь, спросил: — И если это действительно так, то прикиньте, пожалуйста, профессор Грейчер, какую форму могла бы иметь установка, осуществляющая перезапись биополя?
— Я не знаю множества важных деталей…
— Это я уже слышал. Но пофантазируйте, пофантазируйте! Учёные любят фантазировать, не правда ли?
— Какую форму? — переспросил Грейчер.
— Ну да, займёт ли установка целое здание или поместится в комнате или в портсигаре?
— Полагаю, размеры комнаты будут наиболее реальными…
— Благодарю вас.
Грейчер промолчал. Перед уходом Гарда он ещё раз попробовал улыбнуться:
— Я же говорил вам, комиссар, что вы открываете дверь в лабиринт.
— Я попытаюсь найти и выход из него, — серьёзно сказал Гард.
Покидая кабинет профессора, он подумал ещё о том, что они проговорили не менее часа и всё это время их странным образом ни разу не побеспокоили ни телефонными звонками, ни приходом сотрудников. Впрочем, желание избежать свидетелей и необходимость сосредоточиться могли быть у Грейчера вполне естественными…
«Размером с комнату, — думал Гард, садясь в машину. — Ах, профессор, всё же неважный вы психолог! Я бы на вашем месте для большей убедительности поместил бы всю установку на острие иглы!»
— Луиза, опишите мне подробно часы, которые пропали вчера вечером. Кроме того, заметили ли вы, чтобы ваш муж собирал какой-нибудь аппарат?
У Гарда уже не было возможности учитывать состояние Луизы, измученной допросами. Решительность и властность, с которых он начал разговор, применялись им даже в тех случаях, когда он добивался ответов от умирающих, торопясь обогнать смерть.
Вероятно, тон комиссара был столь непререкаем, что Луиза мгновенно оценила важность обстановки. Она ответила сразу и чётко:
— Никаких аппаратов Лео дома не собирал, комиссар. Часы были серебряными, перешли по наследству от деда Лео. Большая луковица. Механизм испорчен… Что-нибудь случилось, комиссар?
В последней фразе уже звучал испуг.
— Нет, Луиза, всё идёт как надо. Когда вы видели часы в последний раз?
— Дней пять назад. Да, дней пять… Лео спал, Юл играл в его комнате часами. Я вошла, разбудила Лео, он увидел часы в руках сына и рассердился, и на меня тоже: почему я недоглядела. Потом…
— Потом?
— Он убрал часы в ящик стола… Нет, не убрал. Сделал движение, словно хочет туда их положить, а положил ли, я не помню… Это важно, комиссар?
— Больше вы часы не видели?
— Нет.
— А сын?