— Давайте ужинать, — сказала мама, — я пожарила кабачки.
На следующее утро ровно в пол-одиннадцатого мы с Бориславом, одолев крутой холм над Княжево, остановились у жалкого домишки на опушке леса. На окнах по-прежнему сушилось застиранное белье, и я подумал, что оно так и висело, неснятое, все эти месяцы. Борислав рассказывал мне о нашем будущем антикварном магазине, я молчал. Вручил ему мамин учительский портфельчик и почувствовал облегчение.
— Борислав, ты уверен? — глупо спросил я.
— В чем?
— В этом гребаном камне.
— Мы с тобой уже богаты, Марти, — ответил он. — Теперь нужно затаиться. Молчать, как могила, потому что если братки что-нибудь пронюхают, они его приберут к рукам.
Я ждал его больше часа, осеннее солнце напекло крышу Лады, я, наверное, задремал бы, но боялся, что они с Григорием напьются. Я трижды выходил из машины и нервно нарезал круги, за занавеской окна в первом этаже какая-то плешивая старуха не сводила с меня глаз — я почувствовал себя воришкой на стреме. Потом стал громко звать Борислава. Он вышел, торжественно улыбаясь. Григорий был в тех же засаленных джинсах. Его беззубый, как огромная незажившая рана, рот, казалось, всосал меня без остатка.
— Теперь он ваш, — вздохнул он, — прости, Господи, батюшку моего и Его Императорское Величество.
Воздух над Княжево с высоты нашего холма казался дымно-коричневым. Я махнул на прощание Григорию, мы с Бориславом сели в машину и поехали вниз. Он раскрыл ладонь — на ней лукаво сверкнула платиновая коробочка. Он достал из кармана странный прибор, похожий на мобильник с хоботком, приставил его к камню, и на нем вспыхнула сигнальная лампочка, затем раздался тревожный писк. Борислав прямо затрясся, словно его ударил ток.
— Останови машину, — он дрожал с головы до пят, как в лихорадочном бреду, еле ворочая языком от волнения. Я уже столько раз наблюдал это его состояние в бинго-клубе, что понимал — это не от жадности, так на него действовало везение в игре. Лампочка погасла, камень, казалось, вздохнул с облегчением.
— Мечта! — выдохнул он, а потом кивнул на приборчик, — я захватил его на всякий случай, одолжил у Тедди. Это настоящий бриллиант, Марти, аппаратура подтвердила. Только нужно затаиться, если о камне пронюхают — нам конец…
— Раз нужно, затаимся, — я взял у него бриллиант. Он был холодным и глубоким, как вода. Как ржавая вода.
— Пусть он будет у тебя, — сказал Борислав, — у вас всегда кто-то есть в доме. И еще, сейчас поедем к нотариусу, и я подпишу бумагу, что взял у тебя взаймы сорок тысяч долларов, — он торжественно коснулся мочки уха.
— Зачем? — ответил я. — Я тебе верю.
— Верить нельзя никому, — мудро заметил он. — Умный сначала семь раз отмерит… Я настаиваю, Марти, у меня твои деньги будут надежней, чем в банке.
Я отвез его к тому же нотариусу, полной женщине, в офис у площади Журналистов. Она меня узнала и любезно улыбнулась при встрече, но выслушав, зачем я пришел, нахмурилась.
— И вы хотите дать в долг такую невероятную сумму денег? — она подняла брови и многозначительно посмотрела на меня. Я словно услышал Веронику: «Ты рехнулся?»
— Он мой друг, — я протянул ей свою личную карту.
— Деньги уже у меня, мадам, поэтому мы решили… — Борислав заикался от смущения и положил ей на стол свой старый паспорт, который не удосужился сменить на пластиковую личную карту, — чтобы у господина Сестримского была полная гарантия, напишите, что я беру эти деньги в долг, чтобы выплатить ипотеку за свою недостроенную квартиру в квартале «Лозенец». Это ведь другое дело?
Нотариус снова пристально посмотрела на меня, промолчала, а потом вызвала своего помощника.
Я снова не находил себе места. Весь вечер потратил на то, чтобы найти у нас в доме укромное местечко, где бы мог спрятать камень. Постарался поставить себя на место гипотетического вора и осмотрел балкон, детскую, спальню родителей и гостиную. Наконец решившись, разобрал на части вентилятор в ванной комнате и сунул в дыру завернутую в полиэтилен коробочку.
Вечером в гостиной снова собралась вся королевская рать, но на этот раз я зажег все лампы. Чтобы предстать во всем своем великолепии, бриллиант нуждался во внимании и освещении. Мама с Катариной сели на диван, Вероника застыла в кресле, а я подтянул табуретку поближе к гнусному животному — компьютеру.
— Монограмма Николая II, — кивнул я в сторону коробочки и раскрыл ее. Светло-коричневый, величиной с полпальца камень в золотой оправе с тонкой цепочкой заискрился и приковал наши взгляды. Мы не шевелились. Смотрели на него. Молчали.
— Ну, каков? — спросил я, уловив их разочарование.
— Можно потрогать? — с опаской спросила Катарина.
— Ну конечно, — великодушно позволил я.
— Я видела бриллианты, но величиной с булавочную головку, — вздохнула мама, но не потянулась за носовым платком.
— У этого карат восемьдесят, не меньше, — объявил я.
— Надо же… — Катарина надела камень на цепочке себе на шею — получилось колье. И рассмеялась.
— Тебе не идет… — скандальным голосом заявила Вероника.