— Ну, и что?
Он закурил сигару, чтобы выиграть время и найти точные слова, нужно было, наконец, все объяснить, не столько ей, сколько себе самому.
— У меня была отнята игра. А я хочу играть.
— Но ты ведь уже не ребенок, — капля растаявшего мороженого испортила ее красивое платье.
— Человек всегда остается ребенком, я еще не наигрался, дорогая.
Он перевел дух. Ему удалось нащупать и сформулировать свое стремление, свою неназванную тягу — Боян не оправдывался, просто сумел выразить словами самую трудноопределимую часть своей сути. И испытал потрясение, воодушевление, головокружение — как внезапно налетевшую любовь. Не к кому-то конкретно. А, может, к самому себе?
— Я боюсь, — сказала она, и еще одна капля мороженого упала ей на колени.
— Разве можно бояться любви? — спросил он, сам себе удивляясь.
Ненависть и любовь, поражение и успех тоже были своего рода игрой. Но любить или ненавидеть кого-то, в сущности, означало, что этот кто-то тебя покорил, что ты сам оказался в добровольной зависимости от обаяния и непостоянства, от настроения или прихоти объекта твоего чувства. Даже власть, думал он, ставит нас в особую зависимость, подчиняя нас тем, над кем мы властвуем. И только деньги в их метафизическом смысле делают нас абсолютно свободными, потому что предоставляемая ими свобода постоянно множится и растет. Однажды начавшись, эта игра не кончается, это не партия в шахматы, в этой игре нет победителя. Фигуры перемещаются, обыгрывают друг друга, взаимно уничтожаются, но сама игра продолжается до бесконечности. В каком-то романе он прочел, что совершенство невозможно, нам удается лишь приблизиться к нему. Но любая страсть, сколь бы сильной и завораживающей она ни была, исчерпывается, стирается, со временем угасает и гибнет. И только огромные деньги, сознавал Боян, всегда остаются приближением к чему-то, что он боялся определить и назвать его настоящим именем, а имя ему — счастье. Это прозрение мучило его, но он не посмел поделиться им с Марией, зная, что ее это огорчит и ранит, и не желая расстраиваться сам.
Кроме пресловутого «Мальборо», они с Краси Дионовым занялись фальшивым виски. Наладили каналы, с въедливостью и четкостью компьютерных программистов. Последовали умному совету Тони Хури и использовали юридическую гибкость профсоюзов и слабость некоторых их лидеров к убедительной немногословности зеленых дензнаков. С помощью фонда «Рацио» беспошлинно ввезли внушительное количество алкоголя, заработав на этом немало денег. Когда этот источник иссяк, с помощью дядюшки Георгия познакомились с другими предприимчивыми таможенниками. Контейнеры с благословенным напитком прибывали прямо в Бургасский порт в сопровождении документов, гласящих, что товар реэкспортируется в Румынию, Боснию или Югославию[38], но на самом деле фуры доставляли виски прямо на его склады в «Илиенцах». Механизм работал, как старый отлаженный замок. Все шло чудесно, но вскоре рестораны, мелкие магазины и лавки под завязку заполнились импортным пойлом, которое обедневшие пьянчужки не могли вылакать и за год. Тогда за спиной у Краси Дионова он провернул свою грандиозную аферу, достойную внесения в учебник криминологии. Серьезно рискуя, Боян импортировал в страну семьсот тысяч бутылок «Тичерс», «Баллантайнс» и «Джонни Уокер». Заплатил как следует четырем богатырям в Совете директоров одного среднего, но весьма преуспевающего (благодаря высоким процентным ставкам) банка и взял в этом банке кредит под всю партию виски. Тонкость комбинации состояла в том, что Боян купил виски у Тони Хури по два с половиной доллара за бутылку, а в качестве банковского обеспечения заложил его по семь с половиной долларов. Через шесть месяцев он официально заявил, что не в состоянии вернуть деньги и погасить кредит, и вручил им аккуратно упакованные ящики с напитком. Банк с трудом распродал несметное количество бутылок по два доллара за штуку, содрогнулся, словно его тряхануло землетрясение средней силы, и обанкротился. Боян заработал три с половиной миллиона «зелени», но головокружительное чувство всевластия и наслаждения шло не столько от прибыли, сколько от чувства, что он уничтожил целый банк. Эта игра опьянила его, он своевременно сделал правильный ход и, что самое важное, не преступил закон. Вся сделка строго соответствовала духу и букве закона.
Прослышав об этой блестящей головоломной операции, Краси Дионов взбесился. Он снова примчался в «Нью-Отани» со своими мордоворотами, но теперь у офиса Бояна высился нерушимый, как скала, Корявый и еще двое готовых ко всему парней. Мог случиться грандиозный тарарам, да и до самого страшного могло дойти дело. Боян принял Краси Дионова в своем крошечном номере и щедро налил ему в стакан виски.
— Фальшивкой угощаешь? — полоснул его Краси пустым взглядом злого глаза.
— Для друзей держу только настоящий Chivas Regal двенадцатилетней выдержки, — миролюбиво ответил Боян.
— Для друзей, говоришь? Слушай, сволочь, ты почему во второй раз меня кинул? — В его добром карем глазу мелькнули жалость и изумление. — Ты это над кем решил поизгиляться, гад? Я же тебе честь по чести передал всех своих восемнадцать депутатов, ввел тебя в большую политику, с судьями перезнакомил, в прокуратуру за руку отвел. Нет, ты совсем оборзел, я тебя точно прикончу!
— А что если бы у меня не выгорело? — вкрадчиво поинтересовался Боян, почувствовав, как напряглась Фанча, чтобы не пропустить ни единого слова.
— Но ведь выгорело же… — Краси не хватало слов, возмущение было настолько велико, что душило его. От гнева он даже захрипел, выхватил из кармана золотую цепь и завертел ее на пальце.
— Да я от страха не смел никому и слова сказать. До сих пор обливаюсь холодным потом, настолько все висело на волоске. Вот если бы я тебя втянул в это дело, а оно не выгорело, тогда уж ты наверняка пустил бы мне пулю в лоб!
— Но сам-то ты теперь в шоколаде… Запомни, контуженый, Краси и Бог — они все видят. И ничего не забывают. — Голос у него прозвучал как-то странно, с какой-то зловещей жалостью, и на этот раз Боян струхнул не на шутку. У двери молчали преданные псы, повисла неестественная тишина, и ему показалось, что он скользит по этой отвердевшей тишине, а под окном его десятого этажа зияет воздушная пропасть.
— Я тут кое-что придумал… — начал было Боян.
— Засунь его себе в…
— Мы с тобой занимаемся мелочевкой.
— Больше я на твою удочку не клюну. Мелочевкой, говоришь, занимаемся? Вот только у тебя жемчуг мелкий, а у меня одна мелочь в кармане!
— Ты будешь слушать? И оставь в покое эту цепь, ты меня отвлекаешь!
— Я тебе сейчас помогу сосредоточиться. Так сосредоточу — больше ничего не понадобится! — Он громко выдохнул, не желая примириться с фактом, что кто-то утер ему нос, но все же убрал свою «великолепную» цепь в карман и растянулся в кресле.
— В сущности, я хочу, чтоб мы с тобой обсудили две вещи.
— Наркоту? — ухмыльнулся Краси с ледяной иронией. Всем было хорошо известно, что его финансовое благополучие зиждется на наркотиках, азартных играх и проституции, на том грязном белье, к которому Боян брезговал прикасаться. Дело было даже не в предрассудках или нарочитом чистоплюйстве — деньги не пахнут — просто то поле было ему незнакомо, игра на нем шла грубая и извращенная, лишенная очарования импровизации. Теперь Краси смотрел на него в упор обоими глазами, и это было невыносимо.
— Металл, — коротко доложил Боян.
— Ха, что ты мне пудришь мозги? Сам прекрасно знаешь, кто контролирует «Кремиковцы»[39].
«Кремиковцы» контролировал Илиян Пашев, получивший это дойное место после перестройки из рук матери-державы и так присосавшийся к нему, что впору было лопнуть от обжорства. Они с Бояном друг друга не выносили. Пашев был слишком умен, чтобы работать в паре, и уже слишком богат, чтобы его можно было прижать или остановить. Но с Краси Дионовым у Пашева тоже были трения: Пашев упорно мешал ему расширить игорный бизнес на курортах болгарского Черноморья.
— Будем импортировать металл из России и играть на демпинге.
[38] Имеется в виду так называемая Малая Югославия, в составе которой после распада СФРЮ в 1992 г. оставались лишь Сербия и Черногория.
[39] «Кремиковцы» — металлургический комбинат, построенный в 1956 г. в окрестностях Софии.