Дождь на улице пошел сильнее, спасительная боль обручем стянула мне голову. Мы сели в такси — в сгущающихся сумерках София казалась неприветливой и запущенной.
— Осталось триста левов, — соврал Борислав, сунул руку в задний карман, достал шесть бумажек и протянул их мне. — Держи, они твои.
— Не нужно, — ответил я, — тебе со мной действительно не везет.
— Глупости, — поморщился он и затеребил мочку уха.
Я давно знал, что подаяние — это скрытая форма цинизма, что, бросая монетку в шапку нищего, мы пытаемся откупиться от его несчастий и упрочить собственное благополучие, что проявленная щедрость — фальшивка, и в сущности, мы подаем милостыню самим себе. Но что-то в сдержанном молчании Борислава заставило меня взять эти деньги — он не пытался меня унизить, покрасоваться на фоне моей беды, он даже не делал мне подарок, а просто хотел разделить мою скорбь тем способом, который был ему доступен. Он сделал все за меня, дав мне возможность сосредоточиться на деталях, на тех самых незначительных подробностях, которые были мне важны, именно потому, что не интересовали меня.
— Хочешь, свожу тебя поиграть в бинго?
— Нет, — ответил я.
— Это страшно увлекательно… ты будешь просто смотреть.
— Нет, — изнуренно повторил я.
Рядом с моим домом какой-то мужчина рылся в мусорном баке — пожилой, старомодно одетый, явно не нищий, он перебирал мусор. Мне показалось, что я его узнал, он очень походил на отца. И мне стало дурно. Как-то поздним вечером, много лет тому назад, там, где дома квартала «Восток» входили в парковую зону, я увидел лань: изуродованная соприкосновением с людьми, исхудавшая, в коросте, она что-то ела из мусорного бака. К ней подошел олень, уныло опустивший голову, лишенный гордости и красоты, но он не сумел засунуть голову в соседний бак, ему мешали рога. Меня потрясла эта сцена, я описал ее в своем романе — она просто и метафорично иллюстрировала лицемерие «развитого» социализма, пошлость нашей тогдашней жизни. Но если бы сейчас в парке Свободы или Борисовом саду появились олени, одичавшие от голода цыгане мгновенно бы их сожрали с копытами. Теперь в мусорных баках рылись люди. По утрам это были смуглолицые бродяги, а вечерами, под прикрытием темноты, тайно, умирая от унижения, «на охоту» выходили интеллигентные безработные, нередко с высшим образованием, и пенсионеры. Человек заметил нас и вздрогнул, словно мы бросили в него камень, он удивительно походил на моего отца, но он был жив.
— Дай ему два лева, — попросил я Борислава.
Тот подошел к мужчине и долго уговаривал его под усыпляющий шум дождя. Вокруг них собралась стайка бродячих собак.
— Я сунул ему двадцать левов… и, кажется, напугал, — сказал Борислав, когда мы добрались до моего подъезда. Он широко и щедро улыбался, этот чужой мне человек, выглядевший так умилительно важно, что я его обнял.
— Без тебя я бы не справился. Никогда не забуду, что ты для меня сегодня сделал, — мое лицо было мокрым, словно дождь шел внутри меня, я сжимал в руках свечи, которые мы купили в «Лире 7», и молился. Молился, чтобы мама заплакала.
Наше взаимное доверие постепенно крепло, мы виделись три-четыре раза в неделю. Борислав и Валя стали частыми гостями в нашем доме. Все эта произошло как-то незаметно для меня, как привыкание к одиночеству или к скорби. Целыми днями они обходили «свои адреса», но, к неудовольствию Вероники, находили время заглянуть и к нам. Валя оглушала маму потоками своей болтовни, Борислав деликатно заботился обо мне. Многословно и красочно Валя рассказывала нам, где и что они купили и кому это «впарили», сколько заработали и кого из своих коллег «обошли на повороте». «Представляешь, Марти, — возбужденно тараторила она, — Хасковец отслюнявил пять тысяч долларов за одну картину Мастера, а эта селянка с серпом оказалась фальшивкой!»
Она не могла, да и не хотела скрывать свое торжество по поводу того, что кого-то обвели вокруг пальца, радуясь чужому несчастью, как ребенок, улизнувший от материнских шлепков и счастливый тем, что наказание досталось его брату. Они были бездетны и с трудом выносили друг друга, без праздника «хождения по адресам» дни их текли монотонно и скучно, они оба свыклись с предсказуемостью совместной жизни, а он — с Валиной глупостью. Друзей у них не было, она до остервенения стирала вручную, упорно отказываясь пользоваться стиральной машиной, «потому что все в нашей новой квартире, все должно быть новенькое, с иголочки, непользованное». Часто ссорились. К ужасу Вероники, ругались и в нашем присутствии. Валя беспричинно злилась, накручивала сама себя и начинала бубнить, что без нее Борислав бы пропал, что она спасла его от алкоголизма, «как же я намерзлась, волоча домой его бесчувственное тело, — вспоминала она, — а когда он напьется, то становится неподъемным — ни взвалить его на себя, ни тащить… Ночью трамваи не ходят, такси не останавливаются, жуть…» Потом ее гнев переходил в самосожаление, и она начинала рыдать, не стесняясь нашего присутствия, плача самозабвенно, с наслаждением обманутого жизнью человека. Слезы градом катились по ее щекам, капая в чашку с кофе, она шмыгала носом и сморкалась в вышитый носовой платок.
— Он мне будет говорить, что зарабатывает на жизнь, да если б не я, он бы все пустил по ветру, без штанов бы остался! Важно ведь не заработать деньги, а сохранить их, отложить на черный день.
— Валя, уймись, — сконфуженно окорачивал ее Борислав, дергая себя за мочку уха.
— Да и что ты там заработал! Тедди и Чоко по два антикварных магазина открыли, причем в самом центре Софии, а мы — на одну квартиру наскребли еле-еле… — мне казалось, она сейчас выжмет свой носовой платок. — А какой нас ждет ремонт, за джакузи и кондиционер мы еще не рассчитались… Ты умный человек, Марти. Ты ведь как я — бережешь денежку, правда?
Откуда ей было знать о моей былой лихой щедрости и расточительности? Если бы мы с ней познакомились лет десять тому назад, я непоправимо упал бы в ее глазах.
— Берегу, конечно, берегу, — утешал ее я, показывая пустую ладонь.
Как я ни старался, но так и не смог обеспечить их нужными «адресами». Все обедневшие писатели уже давно были «охвачены» их собратьями, а у двух маминых подружек, наших соседок, они пренебрежительно купили несколько серебряных ложечек, солонок и подстаканников. Иногда они брали меня с собой, и я должен был играть роль профессионального эксперта, знающего цену изяществу и ценности антикварных предметов. Люди встречали нас недоверчиво, а подчас и нескрываемо враждебно, потом болтовня Вали притупляла их бдительность, и они расставались (нужда заставляла) с какой-нибудь дорогой им памятной вещицей, чтобы оплатить счет за отопление или купить детям учебники, а то и просто — еды. Это бывало интересно, но как-то безрадостно, а порой и противно. Валя торговалась, Борислав осматривал предметы, ласкал их взглядом и своими чуткими пальцами. Он действительно был прирожденным антикваром, многое знал о серебре и клеймах на фарфоровой посуде и безделушках, о старинных часах, люстрах и подсвечниках, о римских и византийских монетах, о фракийских бронзовых статуэтках и картинах старых мастеров. Он наслаждался красивыми вещами, хоть его волновали не столько их красота или прикосновение к глубокому прошлому, сколько уникальность и цена. Обычно он платил честную цену («людям тоже нужно жить»), а Валя злилась («если бы не я, он бы остался без штанов, — убивалась она после каждой сделки, — скажи ему хоть ты, Марти, ты ведь умный человек!»)
Меня с самого начала поражало, что для них обоих, хотя и по-разному, деньги не были самоцелью. Бориславу важна была игра, неожиданное открытие редкостной вещицы, сложность и увлекательность торга, а затем — процесс поиска самого удачного покупателя, которому эту редкость можно было бы продать, а также театральное действо, которое при этом разыгрывалось. Его приводил в восторг сам процесс самореализации, страстное желание доказать свою состоятельность — себе и другим. Он мог годами ждать покупки какой-нибудь картины, знал, где она находится, но не торопился покупать, терпел, подавляя щекочущее желание завладеть ею, а потом, заполучив, сдаваясь напору Валентины, панически торопился сбыть ее с рук.
С Валентиной все обстояло иначе: она часами торговалась, злилась на неуступчивость продающего, боролась за каждый доллар, алчно копила деньги, но ей было психологически трудно понять разницу между пятьюстами и пятью тысячами долларов. Она воспринимала только накопление, экономию, откладывание «на черный день» — их реальная цена была для нее абстракцией, недоступной ее пониманию. К примеру, чтобы наделить предметностью какую-нибудь сумму, нужно было ей сказать, что столько будет стоить паркет в их новой квартире, кондиционер или шкафчик из вожделенной итальянской кухни. Получалось, что Валя алчно стремилась к деньгам, которые была не в силах себе представить, а Борислав — к удовольствию и признанию. И лишь запрещенные Валей удовольствия и признание окружающих были в состоянии освежить его скучную, почти искалеченную жизнь.
Они всегда появлялись и уходили вместе, она боялась на секунду оставить его одного, и я, да и все, кто их знал, стали воспринимать их как единое целое, склеенное из противоположностей и непредсказуемости. Они были как Том и Джерри, как Пат и Паташон, как недописанная сказка для детей.
Когда мы с ним совсем подружились, и его доверие ко мне переросло почти в родственное чувство («ты нам как брат», — совершенно серьезно говорила Валя), Борислав стал подбивать меня на «самоволку»: выйти прогуляться вдвоем. Эта идея меня не слишком воодушевляла, интуитивно я опасался, что случится что-то непредсказуемое, но, с другой стороны, я уже от него зависел, из журнала меня давно выперли, а в других местах, где мне удавалось ненадолго зацепиться, моя карьера не складывалась. Благодаря ему, я время от времени кое-что зарабатывал; вопреки недовольству Вероники, он делал недорогие подарки нашим детям и мне, связывая меня по рукам и ногам своим бескорыстным великодушием.
— Я заначил мощный адрес, — сообщил он мне, глядя глазами побитой собаки, — заработаем с тобой долларов двести для Вали и по сотне — себе. Залью тебе полный бак бензина и свожу сыграть в бинго-клуб. Идет? Я ведь тоже человек!
Одним хмурым безденежным утром я, наконец, сдался. Подъехал на машине к их дому в квартале «Дианабад», сказал Вале, что едем продавать моему другу Живко две залежавшиеся у них картины Бориса Иванова (она приходила в ужас от залежавшегося товара), что вернемся после обеда.
— Кто это такой — Живко? — подозрительно спросила она. — Он при деньгах?
— Он крупный бизнесмен, — пояснил я.