Фальшивомонетчики Третьего рейха. Операция «Бернхард»: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Но вот однажды мы получили от венгра поистине сенсационное сообщение, в котором он утверждал, что ему удалось установить радиосвязь с Лондоном. Это показалось мне особенно подозрительным: я полагал, что его корреспондентом мог быть только сотрудник британской секретной службы, намеревавшийся передавать нам дезинформацию. Наш венгр мог оказаться либо им одураченным, либо быть с ним заодно. Шелленберг, однако, с моим мнением не согласился. Он хотел получить как можно больше информации по открывающейся линии связи, а уж потом подвергнуть ее перепроверке имевшимися еще у нас средствами. Поскольку я за всю войну не имел никакого отношения к разведывательной деятельности против Великобритании и Соединенных Штатов, то не мог судить о качестве лондонской информации. Поэтому попросил англо-американский отдел нашего управления подготовить такие вопросы венгерскому агенту, ответы на которые могли бы позволить сделать заключение о подлинности представленных сведений. Такие вопросы, которых набралось с десяток, были переданы через промежуточную станцию этому офицеру, поскольку из-за небольшой мощности своей рации он не мог выходить непосредственно на центральную радиостанцию (на промежуточной рации работал также венгр).

Переданные им ответы вполне удовлетворили наших экспертов и Шелленберга. На вопрос, какими мотивами руководствовался английский гражданин в конце 1944 года, представляя информацию немцам, в результате чего рисковал своей головой, было сказано, что у того были якобы причины личного характера, вызвавшие ненависть ко всему английскому. Такое объяснение показалось мне странным, напомнив историю с Цицероном. На вопрос же, не является ли этот лондонец ирландцем, что могло бы в какой-то степени объяснить его ненависть к англичанам, пришел ответ, что более подробные данные о нем из соображений безопасности передаче не подлежат, так как не исключена возможность прослушивания наших переговоров англичанами. Что-либо возразить на это объяснение было трудно.

Кальтенбруннер и Шелленберг воспользовались этой линией радиосвязи, в установлении которой никакой их заслуги не было, чтобы как-то восстановить пошатнувшееся реноме внешней разведки в глазах Гитлера. Фюрер с удовольствием знакомился с информацией из Лондона, обращая особое внимание на военную часть сообщений. Он приказал Кальтенбруннеру, чтобы ненавистник англичан, находившийся в столице Великобритании, сконцентрировал свое внимание на вопросе, который в то время в особенности его интересовал — на эффективности применения немцами Фау-2[73]. «Алоис» — такой псевдоним был присвоен лондонскому агенту — должен был фиксировать и затем докладывать результаты ударов ракет. Вместе с постановкой задачи ему было сообщено, что после окончания войны он будет награжден рыцарским крестом за свою опасную деятельность и получит необходимую финансовую поддержку от правительства рейха. К тому времени такое обещание носило уже анахронический характер, но тем не менее было агенту передано. В ответ мы получили благодарственное послание, которое заставило меня предположить, что британская секретная служба решила над нами подшутить.

И вот мы стали получать от Алоиса сообщения о результатах обстрела города ракетами Фау-2. Политическая информация, более интересная и важная, отошла на второй план. Тем не менее мы получали время от времени сведения, не подлежавшие разглашению, — в частности, выдержки из выступлений и дебатов на закрытых заседаниях палаты общин. Оценить эти данные в то время было чрезвычайно трудно, не представлялось и возможности перепроверки результатов бомбардировки Лондона нашими ракетами. Особоуполномоченный по ракетному оружию генерал СС Каммлер был, однако, доволен сообщениями, выражая тем самым уверенность в надежности нашего агента. По распоряжению Гитлера, поступавшие из Лондона донесения мы тут же передавали по радио Каммлеру. Тот сопоставлял данные Алоиса по времени и месту с данными запуска ракет, из чего делал вывод о достоверности переданных результатов. Таково было его мнение, о котором я услышал от него самого при нашей встрече в феврале 1945 года в Зальцбурге. Контакт с агентом поддерживался до самого конца войны. Задачи, которые ставил перед ним Каммлер, он, казалось, выполнял безукоризненно.

Сомнения мои тем не менее так и не были рассеяны, оставшись и после краха Германии. Ныне, по прошествии десяти лет, я так и не могу сделать окончательный вывод. Может быть позже, когда будут опубликованы протоколы закрытых заседаний палаты общин и выступления Черчилля и других парламентариев станут достоянием общественности, предоставится возможность проверки представлявшихся в свое время материалов. Думаю, что наши сотрудники, читавшие тогда сообщения Алоиса об этих заседаниях, сохранят в своей памяти их содержание и смогут сделать вывод, водил ли он нас за нос или нет. Появившиеся мемориальная литература и различные публикации не содержат необходимой конкретики, но и не подвергают сомнению достоверность донесений Алоиса.

Если Алоис был в действительности все же сотрудником британской секретной службы, то он может быть доволен, что в свое время значительно дезориентировал применение нами ракет Фау-2, так как целеуказания для них в основном давались на основании его сообщений. Об усилиях британской секретной службы в конце 1944 — начале 1945 годов по дезориентации немецкого командования в использовании Фау-2 свидетельствует пример агента абвера Эдди Чепмена, донесения которого об ущербе от ударов ракет по Лондону также шли к Каммлеру. Как ни странно, его сообщениям он почему-то не верил.

После окончания акции с ракетами в связи с потерей немцами районов, в которых находились пусковые установки Фау-2, Алоис возвратился к представлению информации политического характера. Наш радиоцентр находился в то время уже в Штай-ерлинге, небольшом городке у подножия Мертвых гор, в Верхней Австрии. Туда же был передислоцирован англо-американский отдел нашего управления, поскольку других источников информации у него уже практически не было. Алоис же постоянно выходил на связь со своими донесениями, что в последние недели, предшествовавшие краху Германии, производило впечатление нереальности и призрачности. В конце концов мы не могли даже передавать его сообщения соответствующим инстанциям. Кальтенбруннер перестал интересоваться ими вообще, но Шелленберг, ведший в то время переговоры с графом Бернадоттом[74], придавал любой информации из Лондона большое значение. Однако даже и с ним мы не могли целыми днями связаться, так как он находился в районе Фленсбурга, где гросс-адмирал Дё-ниц создал свое правительство. 8 мая, когда американские войска находились уже у входа в долину Кремсталь, что вела к Штайерлингу, наш радист по указанию моего адъютанта (сам я бывал там в последние недели лишь наездами) передал английскому агенту последнюю прощальную радиограмму. В тот же день он подтвердил ее прием и с тех пор исчез, как бы растворясь в неизвестности.

С осени 1944 года мы могли перехватывать и дешифрировать почти все радиопереговоры и радиограммы американского представительства в Берне. Подписанные посланником Гаррисоном сообщения не представляли никакого интереса: приходилось лишь удивляться, что дипломат такого ранга передавал в госдепартамент без оценки и критики любую информацию о Германии, которая к нему поступала. Другие радиограммы обращали на себя внимание своей необычной по тем временам тенденцией и взвешенностью содержания. Нами было установлено, что они исходили от руководителя американской секретной службы — управления стратегических служб в Центральной Европе Аллена Даллеса. В отличие от многих видных американских политиков, он правильно оценивал Советский Союз — союзника Соединенных Штатов и политику его руководства. К тому времени я уже отказался от мысли способствовать своими скромными возможностями успеху мирных переговоров с западными державами. Теперь же возник вопрос, а не стоит ли попытаться установить контакт со здравомыслящим человеком на другой стороне. Естественно, речь уже не могла идти о ничейной основе, но ведь можно было даже на этой стадии достичь определенных договоренностей, имевших значение для будущей Европы. Можно было бы, скажем, представить Даллесу документы, раскрывающие фальшь Советского Союза в отношении его западных союзников. Я посчитал себя даже обязанным предпринять такую попытку и сделал некоторые шаги в этом направлении. Описание деталей таких усилий не входит в рамки этой книги. Могу лишь сказать, что мне удалось уже скоро установить контакт с одним из сотрудников Даллеса — британским консулом Лесле.

Через несколько встреч и бесед с ним определились границы возможных переговоров, бывших весьма узкими. Как американское, так и британское военное командование проявляли интерес только лишь к вопросу о предотвращении последних оборонительных боев немецких армий в альпийской крепости. Как я скоро выяснил, интересы Швейцарии имели ту же направленность. Швейцарская граница с Германией была уже полностью перекрыта. Однако начальник швейцарской полиции кантона Сент Галлен, являвшийся одновременно сотрудником швейцарской военной разведки, будучи капитаном запаса, относился ко мне дружественно, и с его помощью я неоднократно выезжал в страну. Он проинформировал меня о том, что швейцарское руководство опасается возникновения длительных боевых действий около своих границ между войсками союзников и обороняющимися в высокогорье немцами и что оно готово поддержать любые действия, которые могут предотвратить эту угрозу.

То, о чем мой швейцарский друг мне не говорил, я знал из других источников. Американский генерал Паттон в марте 1945 года сообщил швейцарскому генеральному штабу, что в случае возникновения боевых действий в альпийском высокогорье придется задействовать швейцарские горные подразделения, чтобы воспрепятствовать отходу немецких войск на запад. Если же Швейцария откажется выполнить это требование, то союзники будут вынуждены запросить разрешение на транзит своих войск через территорию Швейцарии, чтобы выйти к западному выступу немецкого альпийского редута. Выдача такого разрешения означала бы нарушение традиционного швейцарского нейтралитета и неучастия в чужих войнах, что всегда ею строго соблюдалось. Но тогда, в случае отказа, ей пришлось бы защищать свои границы от американцев и французов. Перед такой трудной дилеммой швейцарский бундесрат мог оказаться в случае начала боевых действий в австро-германском альпийском районе. Вполне понятно, что швейцарцы искали такого решения вопроса, которое помогло бы избежать подобного развития событий.

Складывавшаяся ситуация побудила Кальтенбруннера разработать план, с которым он ознакомил меня в конце марта 1945 года в Альт-Аусзее. Он сообщил мне доверительно, что, впрочем, я и так знал: по созданию альпийской крепости никакие работы не ведутся. Но он считает, что в течение всего нескольких недель тирольскую и форарлбергскую высотные зоны Альп можно все же подготовить к обороне. Местность, благодаря своим естественным свойствам, как бы создана для этого, поэтому потребуются совсем небольшие усилия, чтобы создать там круговую оборону на значительной территории. Кальтенбруннер систематически проводил проверку предпосылок для длительного и упорного сопротивления. У него я встретил генерального директора широко известных заводов «Штайер» Майндля, который уже начал перевод отдельных цехов и целых предприятий в большие пещеры, находящиеся у подножья Тирольских гор. Глубоко практичный человек, Майндль заверил Кальтенбруннера, что уже 1 мая там можно будет начать выпуск оружия, хотя поначалу и в небольших количествах. Подобные заверения Кальтенбруннер получил и от целого ряда директоров различных промышленных предприятий, в первую очередь тамошних жителей, продукция которых была необходима для обеспечения сражающихся войск и населения. Следовательно, Кальтенбруннер действительно верил в возможность длительного ведения последнего сражения в этой местности: в Высоких Альпах использовать современные технические средства массированно было практически невозможно, даже авианалеты ощутимых результатов не дадут, поскольку все важные объекты будут хорошо укрыты под землей. Кальтенбруннер, в общем-то трезвый и расчетливый человек, рассматривая шансы обороны своей крепости, ударился в фантастику, пытаясь убедить меня в реальности своих планов.

Вместе с тем он дал понять, что не воспользуется своим козырем, если союзники пойдут ему навстречу В первую очередь он ожидал получить их согласие пуел ь даже молчаливое — на дальнейшее ведение войны против Советов. Таким образом, его альпийская крепость становилась объектом переговоров и предназначалась для выторговывания более значимых уступок со стороны западных союзников. Если же они откажутся от переговоров, то он реально намеревался оборонять ее Окончательного решения он еще не принял и вел, объективно говоря, двойную игру, с одной стороны, он осуществлял подготовку к последней битве, а с другой — не порывал связей с патриотическими кругами Австрии, хотевшими избежать боев, которые привели бы их родину к разорению и опустошению. Он знал, что я поддерживаю эти устремления в том, что от меня зависело, и сознательно терпел это.

23 марта Кальтенбруннер выехал к Гитлеру в Берлин. Целую ночь перед его отъездом я провел в разговорах с ним, заклиная получить от фюрера полные полномочия для того, чтобы быть в состоянии принимать авторитарные решения по Австрии. Это было необходимо, так как имперские военный и политический аппараты продолжали функционировать и без приказов обойтись было еще нельзя. Если бы, кроме Кальтенбруннера, еще кто-то другой мог отдавать распоряжения в австрийском регионе, единства действий достичь было бы невозможно, а кроме того, следовало бы считаться с возникновением хаоса при отдаче противоречивых указаний. Гиммлер вообще-то наделил Кальтенбруннера всеми полномочиями, исходившими от рейхсфюрера СС, министра внутренних дел и командующего резервной армией, для отдачи распоряжений в южной части рейха, если союзным войскам удастся вклиниться в центральные районы Германии. Даже гауляйтеры[75] в качестве комиссаров обороны рейха обязаны были ему подчиняться, хотя по другим вопросам получали распоряжения лично от Гитлера или Бормана.

Кроме них были, однако, еще и командующие войсками, которые получали распоряжения либо от самого Гитлера, либо из штаба верховного главнокомандования. Командующий балканской армией, генерал-полковник Дёр, австриец по происхождению, заверил меня в одной из бесед, что готов сделать все необходимое, чтобы спасти родину от бессмысленных разрушений в случае продолжения военных действий. Такого же отношения к данному вопросу можно было ожидать и от генерал-полковника Рендули-ча, тоже австрийца, армия которого вела боевые действия на венгерской границе. Генерал-фельдмаршал Кессельринг, возглавивший войска на Западе, и его преемник в Италии генерал-полковник Фитингхоф[76], были настроены на то, чтобы избежать ненужных жертв, которыми ничего уже достичь было нельзя.

Но как поступили бы эти генералы, получив строжайший приказ Гитлера занять оборонительные позиции и продолжить сопротивление в альпийской крепости? По опыту нельзя с уверенностью сказать, стали ли бы они отстаивать свою волю и рискнули ли бы ослушаться Гитлера. Поэтому надо было предупредить вероятность вступления генералов в конфликт с собственной совестью. Вот почему было важно, чтобы Кальтенбруннер получил полномочия и на решение военных вопросов — по крайней мере в южно-германском — австрийском регионе. Кальтенбруннер был согласен с моими доводами, тем более что у него самого имелось тщеславное желание войти в историю как «спаситель Австрии».

Вместе с тем он не отказывался и от мысли создать импровизированную альпийскую крепость, способную к длительной обороне, чтобы добиться от союзников более лучших условий в ходе переговоров. Но и для этого ему надо было получить от Гитлера полные полномочия в военных вопросах: в качестве старшего начальника альпийской крепости он должен был обладать правом отдачи генералам приказов, касавшихся оборонительных операций в этом регионе. Регион же охватывал значительную часть Австрии, и именно здесь ему нужны были, как говорится, свободные руки.

Кальтенбруннер выехал тогда в Берлин, чтобы несомненно получить от Гитлера такие полномочия. По возвращении он рассказал мне, как протекал его визит к Гитлеру: в его изложении я не сомневаюсь, тем более что его рассказ впоследствии подтвердили люди из непосредственного окружения фюрера.

Кальтенбруннер прибыл как раз в тот момент, когда проходило дневное совещание по обсуждению положения на фронтах в штаб-квартире Гитлера (рассматривались сообщения, полученные за ночь). Кальтенбруннер доложился о прибытии и попросил Гитлера побеседовать с ним с глазу на глаз после окончания совещания. Тот, конечно, не знал, о чем хотел говорить с ним Кальтенбруннер, но его шестое чувство, которым он несомненно обладал, подсказало ему, что один из самых надежных его соратников заколебался. Он ответил Кальтенбруннеру, что тоже хотел с ним поговорить, и назначил встречу в бункере рейхсканцелярии. Совещание прошло весьма бурно, так как с фронтов поступили одни лишь негативные известия, и у Гитлера было несколько приступов ярости, как и всегда в случаях, когда неудачи нельзя было уже проигнорировать. В сложившейся критической ситуации он, конечно же, обвинял генералов. Было вполне очевидно, что развитие событий ведет к окончательной катастрофе. Такое впечатление, казалось, было подходящим исходным пунктом для разговора Кальтенбруннера с Гитлером об альпийской крепости и подготовке к последней битве.

Но все произошло совершенно по-иному. Когда Кальтенбруннер был пропущен в бункер Гитлера и прошел в его кабинет, он увидел фюрера, стоявшего у большого макета города Линца на Дунае. Бодро, энергичными шагами он направился навстречу посетителю и сразу же начал разговор о запланированном переустройстве Линца. Гитлер хотел сделать его столицей Центральной Европы и стал подробно рассказывать Кальтенбруннеру о своей идее, задавая ему, уроженцу Линца, вопросы о тех или иных деталях своего проекта. Прошло более получаса, и Гитлер, как говорится, вошел в раж. Но вдруг он прервал свои высказывания и сказал на полном серьезе:

— Я знаю, Кальтенбруннер, что вы хотели мне сказать. Но поверьте, если бы я не был уверен, что когда-то вместе с вами буду перестраивать город Линц в соответствии с этим планом, то уже сегодня пустил бы пулю в лоб. И вы должны в это верить! У меня есть еще средства и возможности закончить войну победоносно!

На Кальтенбруннера эта хорошо продуманная и рассчитанная на драматический эффект сцена произвела большое впечатление, как он мне сам признался. Он не нашел в себе силы вырваться из оков психологического внушения и высказать после столь торжественного заверения фюрера свои заботы и сомнения. Когда Гитлер сразу же после этого извинился, что вынужден прервать беседу из-за важного совещания, Кальтенбруннер решил не заводить разговор о вопросе, по которому собственно и приехал в Берлин. Через двадцать четыре часа он сидел напротив меня, заявив:

— То, что вы мне говорили о целесообразности заблаговременной капитуляции, не имеет никакого смысла: у фюрера есть еще средства и возможности окончить в последний момент войну в пользу Германии!

Вот как долго действовала магия внушения Гитлера на этого человека, склонного вообще-то к реалистической оценке вещей. То же происходило и с другими сподвижниками фюрера: непостижимую силу воздействия на них следовало, без сомнения, приписать его необыкновенной способности заряжать оптимизмом людей, с которыми он соприкасался.

Изменение настроения Кальтенбруннера длилось довольно долго. Об этом можно было судить хотя бы по тому, что после своей очередной поездки в Швейцарию, по прошествии некоторого времени после этого нашего разговора, я был прямо на улице Зальцбурга арестован гестапо. Меня обвинили в государственной измене и сказали, что уже на следующий день я буду отправлен в распоряжение военно-полевого суда при штаб-квартире фюрера. Каким образом этот необычный во всех отношениях суд выносил свои приговоры, было известно после смерти Роммеля[77]. Впоследствии были отброшены последние формальности, так что обвиняемые могли порою видеть из окон зала судебного заседания, как экзекуционная команда отрывала уже для них могилы. Рассмотрение любого дела длилось не более двух-трех часов, включая казнь. Что мне тогда спасло жизнь, так это готовность начальника зальцбургского гестапо сообщить одному из сотрудников Кальтенбруннера, названному мною, по телефону о моем положении. Этот человек, на которого я мог положиться чисто по-человечески, мгновенно оценил происходившее и приказал от имени Кальтенбруннера, даже не переговорив с ним, чтобы меня немедленно освободили. Таким образом, через несколько часов нахождения в гестапо я был снова на свободе. Когда я позднее бросил в лицо Кальтенбруннера резкие обвинения по поводу его поведения в отношении меня, он даже не попытался объяснить это недоразумением, как я ожидал, a только пожал плечами как ребенок, застигнутый за чем-либо запрещенным, и произнес:

— Это я просто не досмотрел.

И это был один из самых могущественных людей Германии!

Между тем Кальтенбруннер продолжил осуществление своих псевдореалистичных фантазий по организации альпийской крепости. Вскоре он пришел к выводу о целесообразности подключения к этим делам «операции Бернхард».

Кальтенбруннер надеялся в случае необходимости при осаде союзниками альпийского массива прорвать кольцо окружения за счет использования хорошо знающих местность альпинистов. Они же должны были использовать контрабандные пути для связи с заграницей — в первую очередь со Швейцарией и Италией. Более того, он рассчитывал даже установить воздушное сообщение с Испанией и послал туда своего представителя, чтобы выяснить, как отнесутся тамошние власти к приему самолетов из альпийской крепости. Главная цель поддержания таких связей с внешним миром заключалась, по его мнению, в обеспечении редута теми продуктами и материалами, которые не смогут производиться в горах, а также необходимым сырьем.

Эти закупки за рубежом должны были, однако, как-то финансироваться. Вот для этого Кальтенбруннер и хотел привлечь «операцию Бернхард». Он написал пространное письмо Швенду, в котором изложил свои планы и просил того выделить по одному или несколько своих надежных сотрудников в Швейцарии и Испании, которые стали бы действовать в качестве закупщиков всего необходимого для нужд альпийской крепости. Вместе с тем он разрешил Швенду выдать этим людям значительные суммы фальшивых фунтов, которых могло бы хватить на длительное время. В письме Кальтенбруннера содержалась и сенсационная информация: в серийное производство пошли фальшивые доллары. По оценке экспертов, они были сделаны столь же удачно, как и фунты стерлингов, так что можно было приступать и к их сбыту в значительных количествах.

Эти планы Кальтенбруннера носили конечно же фантастический характер, как, впрочем, и его идея с альпийской крепостью. И было бы глупо заниматься этими абсурдными идеями. Мнение Швенда было таким же. Кальтенбруннер, однако, относился к своим планам весьма серьезно, что выразилось в том, что он приказал перевести производственные цеха по выпуску фальшивых фунтов стерлингов и долларов из концлагеря Ораниенбург в концентрационный лагерь Эбензее, расположенный неподалеку от южной оконечности озера Траунзее (штольни под Редл-Ципфом входили в состав этого концлагеря). Тем самым Кальтенбруннер намеревался обеспечить финансирование нужд своей альпийской крепости.

[73] Фау-2 (по первой букве слова «фергельтунгсваффе» — оружие мщения) — ракеты, которыми немцы обстреливали Лондон.

[74] Бернадотт Висборгский Фольке, граф (1895–1948) — шведский общественный деятель, один из руководителей международного Красного Креста. Родился в Стокгольме. В 1943 г. — вице-президент и в 1946 г. — президент шведского Красного Креста. Накануне краха Третьего рейха Гиммлер пытался использовать его в качестве посредника для прекращения военных действий (поднимались вопросы передачи концлагерей под опеку международного Красного Креста и контактов с генералом Эйзенхауэром). Переговоры ни к чему не привели. Убит еврейскими экстремистами в Иерусалиме.

[75] Гауляйтер — руководитель административно-территориальной единицы — региона в гитлеровской Германии. Должность подобна губернаторской. Всего их было 42 и назначались они непосредственно фюрером. В оккупированных странах были введены: генерал-губернатор (Польша), протектор (Чехословакия), генеральный комиссар (Белоруссия), рейхскомиссар (Дания, Норвегия, Прибалтика, Украина).

[76] Фитингхоф-Шеель Генрих фон (1887–1952) — немецкий военный деятель, генерал-полковник. Родился в Майнце. В армии — с 1906 г. Участник Первой мировой войны. Затем служба в рейхсвере. В 1932 г. — начальник отдела военного министерства. В 1935 г. — командир дивизии. Воевал в Польше, Франции, Югославии. При нападении на СССР командовал корпусом. В 1942 г. командовал армией на Западе, с 1943 г. — в Италии: командующий армией, затем группой армий «Ц». В 1945 г. — главнокомандующий немецкими войсками на Юго-Западе. В апреле 1945 г. начал переговоры с союзным командованием и 29 апреля подписал акт о капитуляции своих войск.

[77] Роммель Эрвин (1891–1944) — немецкий военный деятель, генерал-фельдмаршал. Родился в Хайденхайме близ Ульма. В Первую мировую войну — лейтенант. Затем служил в рейхсвере — командир полка и преподаватель военного училища. С Гитлером познакомился в 1935 г. В 1940 г. — командир дивизии и в 1941 г. — командир Африканского корпуса. За свои успехи в боевых действиях в Северной Африке получил прозвище «лис пустыни». В 1943 г. — командующий группой армий в Италии и в 1944 г. — во Франции. Был замешан в заговоре против Гитлера, хотя активной роли в нем не играл. В октябре 1944 г. принял яд, но похоронен с воинскими почестями как герой нации.