Я и мои (бывшие) подруги: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Она нашла себя и свое призвание — быть мамой. И счастлива своими заботами. Что ж, я, к примеру, далеко не во всем нашла себя и оказалась востребованной жизнью не во всех своих проявлениях. Мне было дано куда больше, чем я сумела реализовать, и периодическое осознание собственной невостребованности очень омрачает мою жизнь.

И приводит к миомам? Конечно, невозможно осуществить в жизни все свои мечты и планы. И все же. Что-то очень существенное отсутствует в моей жизни. Я не могу чистосердечно и совершенно искренне сказать, что моя жизнь несомненно удалась. Я не могу говорить неправду. Есть у меня такой недостаток — патологическая честность к себе.

Я и все мои подружки вышли замуж по большой взаимной любви. И все, кроме одной, Ани, в конце концов разошлись со своими мужьями после долгих лет семейных драм и трагедий. Не избежала этой судьбы и Ира. Сказка о вечной любви и совместной жизни до гроба осталась сказкой.

Когда Иисус проповедовал, что разводиться нельзя, он обращался, прежде всего, к мужчинам. Историческая культурология объясняет этот постулат так. Раньше, вплоть до последних десятилетий, — да-да, мы еще по уши в патриархате, — у женщины была одна возможность не умереть с голоду — это выйти замуж. То есть работать в поле, делать всю домашнюю работу, воспитывать детей, обслуживать мужа. За это он обязывался ее кормить.

Других вариантов или жизненных сценариев не существовало. В Индии вдов, лишившихся мужей, до сих пор родной сын вправе выкинуть из дому на улицу, где они и доживают свой век в нищете среди отбросов. До сих пор в отсталых странах приход невестки означает приобретение в дом новой рабы, которую свекровь, до той поры самый бесправный и униженный член семьи, вправе третировать как еще более бесправную. Такая своеобразная домашняя дедовщина. Во времена Иисуса Палестина и Иудея были отсталым государством с первобытной дикой моралью, а женщина — бесправным, униженным существом второго сорта. Муж мог выгнать ее, завести побочную жену. Чтобы воспрепятствовать этому, Иисус призывал жить с одной женой до гроба и не выгонять ее из дому, отняв детей. Для того времени его требование было действительно прогрессивным и направлено на защиту интересов женщин.

Спустя 21 век развития, человеческое общество немножко изменилось (но далеко не везде и не во всем!).

Кое-где женщины сняли паранджу и даже завоевали право участвовать в политических выборах. Но в нашей генетической памяти, в наших клетках патриархат еще жив-живехонек. Например, откуда у девушек и даже взрослых женщин ожидание, что мужчина ее защитит, поймет(?!), что она за ним, как за каменной стеной? Что он ей вообще для чего-то нужен? Что он может что-то, чего не может она сама? Вот оттуда — из генетической памяти. Не из жизни же.

Даже современные психологи внушают женщинам по-хорошему: успокойтесь, не дергайтесь — мужчины, выражаясь образно, с Марса, а вы — с Венеры, у вас не может быть взаимопонимания и мирного сосуществования. Вы разные специи. Не ожидайте того, чего быть просто не может, — это поможет вам избежать многих трагедий, неврозов и разводов. Но нет, фантазия о принце на белом коне, который придет, спасет, завоюет ее сердце и сделает ее счастливой принцессой, жива и неистребима. Генетическая память — это не шутки, хотя так и хочется пошутить: против этого лома нет приема.

Ирин принц настиг ее в аэропорту, где летают самолеты, где царит атмосфера романтики, откуда недалеко перебросить мосток к волшебному, мудрому и доброму Экзюпери. Начало было, как всегда, за здравие, а потом пошла жизнь, которую они прожили не только в любви и покое, хотя и покой, и любовь, и разное хорошее наверняка тоже присутствовали в их жизни. Но даже я, редкий гость в их доме, заметила, что там царят не только покой и любовь. В мои приезды я их как раз и не заставала. Свою семейную жизнь они, влюбленные и полные радужных ожиданий, начинали в коммуналке — в своем раю с клопами. Кончили, выражаясь образно, инвалидами семейной жизни, в рубцах и с плохо сросшимися переломами костей, зато в шикарной трехсотметровой квартире с тремя балконами и джакузи, в настоящем материальном раю. Да только не в нем счастье…

Оказывается, действительно, не в нем!

Я рада, что Ира смогла вырваться из этой жизни, рискнула все начать сначала, пошла наперекор обстоятельствам и нормам принятой морали. Я по своему опыту знала: если она прекратит эти изжившие себя отношения, то будет счастлива. Никогда не стоит реанимировать то, что умерло естественным путем. Сама она спустя несколько лет после развода так описала свою семейную жизнь: «Были свои сто часов счастья, и я ни о чем не жалею. Я сознательно шла на компромиссы, а когда стало нечем платить за них, когда круг моей личной свободы сузился до размеров моего тела, — а за ним идет только душа — я поняла, что этот кусок жизни закончен».

Побеждает тот, кто рискует. Она начала новую жизнь с новым, да еще очень молодым человеком. Пугачеву обскакала! Нашла новую работу, соответствующую ее призванию. Родила нового ребенка. Молодец! Ура! Виват!

Стойкий оловянный солдатик — так я ее всегда называла. Большая умница и настоящий лев — неунывающая, двужильная, в ровном уверенном состоянии духа, бодрая, доброжелательная, компанейская, с вечной улыбкой на губах. Не лезет в карман за ответом, не устает делать добро, не поддается смертному греху уныния (да и что ему поддаваться, когда есть шесть других, куда более приятных), способная на гусарские поступки и широкие жесты. С таким человеком хочется быть рядом.

Одно время на несколько лет моя связь с Москвой совсем зачахла, и Ира превратилась в бывшую подругу, бывшую без круглых скобок. Она совсем исчезла из моей жизни. Из видимой, конечно, но не из подсознания-души.

Там она продолжала жить, а я продолжала ее любить.

Помните еще: «я полюбила ее сразу и навсегда». И вот однажды боженька-подсознание послал мне сон. Про Иру.

И я поняла послание. Если мне снится кто-то из моих подруг, а такое случается регулярно, я всегда пишу или звоню героине моих снов, потому что знаю — зря не снится.

После этого протуберанца подсознания я написала Ире о том, что люблю ее и очень сожалею, что мы позволили жизни развести нас.

Она ответила. Написала своим корявым, таким знакомым и совсем не изменившимся с пятого класса почерком. Сообщила, что ждет ребенка. Но от кого, сказать не может. Если бы могла, то я была бы первой, кому она это сказала бы. Потом мы созванивались пару раз. А потом настало время нам свидеться после долгой-долгой разлуки.

Может быть — всему свое время? Есть время разлуки время свиданий, встреч… Так хочется в это верить.

Два года назад, в мой последний приезд на родину, она оказалась на море с детьми в то же время, когда там была я с сестрой. Мы сняли комнату неподалеку и провели прекрасные пять дней вместе, большим табором, в жаре и тесноте. Ира суверенно управлялась со своей командой в полосатых купальниках — один ребенок двух, а двое тринадцати лет. Поход на море, купание, катамараны, ласты, фрукты, домой, обед, сон, снова море, покупки, варка, стирка, разговоры одновременно со всеми. Она напоминала мне жонглера, который бросает пять мячей руками, а ногой еще крутит стул. Я осталась ею очень довольна. Она продолжает быть все тем же стойким оловянным солдатиком, но сейчас уже без меланхолии и скрытой грусти времен своего несчастливого брака. Она — самка Толстого, богиня-мать, даже не мать, а матерь — древняя и необходимая, без которой не существовало бы жизни на Земле. Именно на таких держится мир.

Я тогда не знала, есть ли в ней осколочки, очистки, лузга Наташи Ростовой — такие, которые я выкапываю и извлекаю на свет божий и в себе, редко, все реже, не будучи уверенной, что это вообще надо. Я сейчас припомнила, когда в последний раз «видела» Иру времен нашей ивушки, нашего острова, трудового лагеря и защиты теоремы у доски с оттопыренной попой: на их трехэтажной деревянной даче лет пятнадцать назад. Нам удалось оставить мужа с гостями и накрытым столом внизу в столовой. Дети в резиновых сапогах разбрелись месить грязь по дачному поселку. Мы наконец на минутку остались одни. Сидели на втором этаже в комнатке, пахнущей свежей древесиной.

Ира рассказывала, как у нее на руках умерла ее бабушка, которая ее практически вырастила и которую Ира взяла к себе доживать век. Она рассказывала и заливалась слезами, как и я тогда, да и сейчас, когда пишу это.

Значит, мы еще живы. Жизнь не превратила нас в высушенных деревянных истуканов. Нас — нет!

Одно время, пару лет назад, тема собственного заматерения очень беспокоила меня. Помню, мы даже обсуждали ее с Рузанной, речь о которой впереди. Меня волновало, что, борясь с жизненными ударами, мы настолько покрылись броней, что она постепенно превратилась в нашу кожу, а наши живые чувства окаменели под ней.

Мужество превратилось в невозмутимость и эмоциональную закостенелость, чистота и восторженность в равнодушие и цинизм. Сейчас я больше так не думаю. Я знаю, что индивидуальная Наташа Ростова жива и во мне, и в Ире, и во всех моих подругах. И чтобы добраться до нее, совершенно не надо вести археологические раскопки, снимая с души слой за слоем остатки разочарований, неудач, обид, потерь, несбывшегося.

Ничего никуда не исчезает. Наша бессмертная душа все сохраняет в себе, а если она временами черствеет, можно размягчить ее слезами. Слезы — хорошая помощь, данная нам матерью-природой. Они облегчают душу. Об этом знали уже древние. Они вообще обо всем все знали. А современные установили, что со слезами выходит гормон несчастья, названия которого я не помню, что не удивительно при моей ужасной памяти.

Моя дочь ушла в школу вождения и оставила меня с ребенком, которого надо было покормить, помыть и уложить спать. Последний пункт несколько растянулся и вылился в нешуточное противостояние под названием «кто в семье главный». Поединок с младенцем закончился вничью. Но ничьей особого, бородинского толка. Помните школьный учебник по истории: русская армия посчитала, что победила она, французы решили, что победили они.

Факты же говорят о следующем: русские войска не только отошли с поля боя, но и сдали столицу империи, да еще сами ее и подожгли. Так чьей победой закончилась Бородинская битва?

Вот и я провела такое Бородино с десятимесячным младенцем. Я пошла на компромисс, оказавшийся военной хитростью и принесший мне нежданный успех. Я ее все же вытащила из кроватки. Она вмиг забыла о слезах. Бодро поиграла пять минут перед телевизором, с улыбкой вырвала мне клок волос. Потом я молча, без «усталых игрушек» положила ее снова, и она моментально уснула, стоя раком поперек кроватки.