Медовый месяц: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Как жива? — я все же удивилась, значит, какие-то чувства все же сохранились во мне. Удивилась, но не испытала безумной радости или потрясения от этой новости. — Я же помню, как вы сообщили о ее смерти. Это произошло на кухне. Потом мой муж убежал, я пыталась догнать его, побежала за ним. А потом… потом случилось все остальное. Или я ошиблась? И все было не так?

— Ты не ошиблась. Все так и было. Просто тогда я сказал неправду.

— Зачем? — я удивилась второй раз. Неужели ко мне возвращаются нормальные человеческие чувства? — Зачем вы это сделали?

— Для того чтобы объяснить это, необходимо рассказать все по порядку. Ты сможешь выслушать меня? Ты в состоянии это сделать? — он тревожно оглядел меня.

Я чуть-чуть усмехнулась, краешком губ, как это обычно делал он:

— Конечно, смогу. Я же совершенно спокойна. Разве вы этого не видите?

— Вижу, и это меня пугает.

Он хотел еще что-то добавить, но я не дала ему говорить:

— Не бойтесь, со мной не случится истерика или припадок. Я клянусь, что совершенно спокойно выслушаю ваш рассказ, каким бы он ни был. Итак, я внимательно вас слушаю. Начинайте.

Он не сразу решился это сделать, как-то странно смотрел на меня, словно сомневался, я это или не я, и наконец начал говорить:

— Не буду вдаваться в подробности, скажу лишь, что однажды я начал подозревать сына в происходящих убийствах. Это произошло не вдруг, не внезапно. Да и вообще поначалу это чувство не было основано на логике, уликах и умозаключениях. Это было некое внутреннее чутье, интуиция. Я подозревал, что что-то здесь не так. Мое подсознание говорило мне об этом. Я не желал его слушать, отмахивался от этого внутреннего голоса. Убеждал себя, что всегда был реалистом и полагался лишь на логику и здравый смысл, а не на предчувствия. Конечно, я видел, что мой сын изменился, стал другим, но не понимал причины, вызвавшей это. Я чувствовал, что его что-то мучает, угнетает, но не решался прямо спросить. Должно быть, в этом есть и моя вина, но откровенные разговоры не были у нас приняты. К тому же я убеждал себя, что он уже взрослый человек и может разобраться сам со своими проблемами, а если понадобится моя помощь, то он сам попросит об этом. Но он не попросил. Он был слишком горд для этого… Однажды я нашел дневник в его комнате, на столе. Должно быть, он забыл его случайно. Впрочем, он мог не волноваться, что кто-то прочитает его. В нашем доме всегда существовало золотое правило: не читать без спросу письма, адресованные другому, чужие записи и все прочее. Однажды в детстве он стащил мои бумаги со стола и прочитал их. В них не было ничего секретного, но я все равно отругал его и провел целую воспитательную беседу на тему неприкосновенности чужой жизни. С тех пор он никогда не брал ничего без спросу. Впрочем, я, кажется, отвлекся…

Он выдержал паузу и прикрыл глаза, а я поняла, что столь длинное отступление он сделал потому, что пытался хотя бы чуть-чуть отодвинуть тот момент, когда придется говорить о самом страшном и больном. Я также поняла, что ему тяжело дается этот рассказ. Несмотря на внешнее спокойствие и равнодушный тон. И впервые за последние дни мое сердце болезненно сжалось.

Он взял себя в руки и продолжил прежним спокойным и медленным тоном:

— Но на сей раз я не смог удержаться и раскрыл его дневник. Чувствовал себя при этом последней свиньей, но меня почему-то неудержимо тянуло это сделать. Томило предчувствие, что я найду в нем что-то важное. Мелькнула мысль: а что, если он оставил его специально, чтобы я заметил и прочитал? Не знаю, прав ли я был в своей догадке, но дневник прочитал. Там было много всего такого, о чем я и не подозревал или лишь смутно догадывался. Не буду все пересказывать, это долго, да и морального права я на это не имею. Я понял главное: моему сыну намного труднее приходится в жизни, чем это может показаться со стороны. Из дневника я узнал о двух женщинах, каждая из которых, как я понял, сыграла большую роль в его жизни. Одну из них он любил чистой возвышенной любовью, почти боготворил, мечтал видеть матерью своих детей и прожить с ней всю жизнь. И эта женщина — ты. — Он посмотрел на меня, а я вдруг почувствовала, как слезы подступили к глазам. Неужели я еще не разучилась плакать? — А другая женщина внушала ему противоречивые чувства, его тянуло к ней, и в то же время он ее ненавидел. Сделав некоторые выводы, я догадался, что речь идет об Алине Вайзман, найденной задушенной в своей спальне. Все случилось неожиданно, он приехал посреди учебного года, пояснив, что у него выдалась свободная неделька и он ужасно соскучился, поэтому решил повидаться с нами. Я не очень-то поверил этому объяснению, потому что видел: с ним что-то происходит. Я пытался вызвать его на откровенность, но он упорно не желал раскрываться. И потом, я был страшно занят на работе, в том числе и расследованием убийства небезызвестной в нашем городе особы, которую посещали многие высокопоставленные господа. В ту ночь, когда ее убили, Паша не ночевал дома. Я не спрашивал, где он был, полагая, что он достаточно взрослый для того, чтобы проводить ночь там, где ему хочется. Он сказал потом, что был у друзей, они пили пиво. Все последующие дни он вел себя странно, бродил по дому как сомнамбула, невпопад отвечал на вопросы, почти ничего не ел, но при этом казался каким-то просветленным и почти счастливым, улыбался чему-то одному ему известному и думал о чем-то. Тогда я не придавал всему этому особого значения. Но потом все детали стали связываться воедино. Я помню слова, которые он написал в своем дневнике в тот день, когда умерла Алина. Я запомнил их дословно, вот они: «Я сам не ожидал, что смогу это сделать. Но я это сделал. И теперь я победитель. Я ничего не боюсь, ни в чем не раскаиваюсь, ни о чем не жалею. Теперь я знаю, как мне жить и ДЛЯ ЧЕГО жить. Начинается новая полоса в моей жизни, новая эпоха. Спасибо!» Эти слова относились к убийству, первому убийству, которое он совершил. Я понял это позднее, а тогда лишь смутное предчувствие беды царапнуло сердце. А потом приехали вы с Пашей, и произошли другие убийства. Сначала, конечно, я не связывал их с приездом сына, пока разрозненные факты и идеи не стали складываться в цепочку. Одна женщина видела Пашу с медсестрой в тот день, когда ее убили. Они шли куда-то вдвоем и о чем-то увлеченно разговаривали. Сам Пашка в тот вечер отправился, по его словам, навестить старого приятеля. Помнишь, он пришел поздно ночью, и вы с Людмилой беспокоились, долго не ложились спать и пили чай на кухне? Так вот, когда позже я встретился с этим приятелем, он очень удивился и сказал, что Пашку не видел с момента окончания школы. Но и тогда, кроме подозрений и смутной тревоги, у меня ничего не было. Когда погибла Эльвира, Пашка, опять же по его словам, был на встрече бывших одноклассников. Я обзвонил всех, кого смог найти в городе, но все очень удивлялись и утверждали, что не слышали ни о какой встрече. Ну а сам я оказался на том холме не случайно. Я сказал тебе неправду. Я пришел туда для встречи с Эльвирой. Она просила меня об этом. Дело в том, что она не совсем порядочно поступила со мной, она… впрочем, сейчас это уже не важно. Я все ей простил, когда она умерла. Мы встретились, поговорили. Потом я ушел прогуляться по лесу, она осталась на холме. Когда начался дождь, я вернулся на холм, думая, что она еще там, хотел отвезти ее домой, чтобы не дать ей окончательно промокнуть. Ливень был мощный. Но ее там не было. Я решил, что она уже ушла. Потом нашел ее заколку. Положил в карман, намереваясь позже вернуть ей. А дождь тем временем становился все сильнее. Я хотел переждать его возле церкви, потом передумал и решил бежать к машине. Но встретил тебя. Ну а дальше… дальше ты все помнишь.

Я помнила, я все помнила, и теперь переживала заново. Я вновь почувствовала ужас, овладевший мной в ту страшную темную ночь на холме.

— Убийца отрезал ей прядь волос, как и остальным своим жертвам. Как и твоей подруге. Ее, кстати, тоже видели с Пашей в тот день, когда она была убита. Видел тот самый тип, который сейчас обвиняется в убийстве всех этих женщин. Правда, сам он поначалу сознавался только в одном из них: в убийстве и изнасиловании той девушки, чье тело обнаружили в парке. Так вот… на заднем сиденье моей машины я обнаружил пятна, похожие на кровь, и несколько рыжих волос. Экспертиза показала, что и волосы, и кровь принадлежат твоей подруге. Но даже тогда я не мог поверить в то, что мой сын убийца, — это было слишком чудовищно, слишком дико. И тогда я перерыл всю его комнату вверх дном, в его отсутствие, разумеется. И нашел то, что надеялся и в то же время боялся найти.

Я затаила дыхание, сердце мое стучало как сумасшедшее. Я поняла, ЧТО именно он нашел!

— Я обнаружил четыре пряди волос — рыжую, черную, каштаново-рыжеватую и русую с проседью. Первая принадлежала твоей подруге Лизе, вторая — Эльвире, дочке мэра, третья — Алине Вайзман, а четвертая — медсестре из городской больницы. Там же я нашел твою фотографию, на обороте которой был нарисован перечеркнутый крест и написано: «предательница». И вот тогда я окончательно понял, что, во-первых, он все знает про нас, а во-вторых, что он убийца… — Последнее слово он выговорил с трудом. Помолчал, затем снова продолжил: — Когда Людмила попала в аварию, у меня сразу появились подозрения, что это не просто несчастный случай. Она отлично водила машину, никогда не превышала скорость. Мне сказали, что в машине были неполадки с тормозами, но я-то знал, что этого не может быть, потому что несколько дней назад ее внимательно проверили знающие люди и подтвердили, что все в полном порядке. И вот тогда у меня созрел план. Возможно, идиотский, жестокий, неизвестно к какой развязке он мог привести, но я должен был что-то сделать. Я не имел права бездействовать. И тогда я сказал вам, что Людмила умерла. К тому времени я уже был почти уверен, что Паша пытался убить меня, но по воле случая в машине оказалась его мать. Он не мог себе этого простить и отреагировал так, как я и предполагал. Я надеялся, что такой сильный эмоциональный шок заставит его заговорить, признаться во всем. Когда он убежал на улицу так стремительно, я в первый момент растерялся: а вдруг, несмотря на все улики и факты, я ошибся в своем предположении, и что тогда? А что, если он попытается покончить с собой? И я бросился искать его. Схватил свой наградной пистолет и выбежал на улицу. Отправил тебя домой, но, как оказалось, ты не стала дожидаться меня дома, а решила сама действовать. Слава богу, я успел вовремя, еще бы чуть-чуть — и было бы поздно… — Он замолчал.

Я тоже не могла вымолвить ни слова. Я вспомнила сильные руки, сжимающие мое горло, и мне стало так страшно, что я едва сдержалась, чтобы не закричать. И я поняла, что, несмотря на все, я не хочу умирать. Я хочу жить, жить!

— Как же ты додумался искать нас на этом холме? — спросила я, глотая слезы.

— Сам не знаю. Это было нечто вроде озарения. Все замыкается на этом холме: убийства, наша встреча той жуткой дождливой ночью, церковь, Бог… К тому же Пашке, как и мне, нравилось это место, он частенько приходил туда подумать, помечтать.

— Я тоже так же подумала, поэтому и отправилась на этот холм, — тихо проговорила я. — Я тоже испугалась, что он может что-нибудь с собой сделать, и поэтому побежала его разыскивать. Но я не подозревала, что он убийца. Он сам во всем признался. И про убийства, и про тормоза, и про то, что знает о нашей связи и ненавидит меня и тебя. А потом он набросился на меня так неожиданно, что я даже не успела ничего понять. Я не слышала выстрела и подумала, что все уже кончено, что я умерла… — По моим щекам текли слезы, я вся дрожала.

— Успокойся, девочка моя, все позади, — ласково сказал он и обнял меня.

Я спрятала лицо на его груди и разрыдалась. И с каждой секундой мне становилось легче, вернее, я чувствовала боль и печаль, но оцепенение, которое владело мной все эти дни, отступило. Я снова была жива. Я могла чувствовать и ощущать. Вволю наплакавшись, я спросила, вытирая слезы:

— Что с Людмилой Александровной? Где она?

— В этой же больнице, только ниже этажом.

— Могу я ее увидеть? Как она себя чувствует?

— Конечно, сможешь, но позже. Ей уже лучше, врачи говорят, что ее жизнь вне опасности.

— Она знает о том, что произошло?

— Нет, хотя ей и стало лучше, но она ничего не говорит и, похоже, не понимает, что говорят ей, никого не узнает. Врачи считают, что это может пройти со временем, но может остаться навсегда. Пока они не могут сказать ничего определенного. Но знаешь, сейчас для нее такое состояние даже лучше. Что было бы с ней, если бы она узнала правду? Смогла бы она выдержать такой удар? Сомневаюсь… Поэтому пусть пока пребывает в своем мире. Она улыбается, значит, там ей хорошо. А это главное. В реальном мире ее ожидают только боль и горе… — Он опустил голову, нахмурился, на лбу пролегла глубокая морщина.