Медовый месяц: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

«Откуда он берет силы, чтобы держаться?!» — в который раз подумала я.

— Я хочу выпить чашку чая, ты будешь со мной?

Почему я так странно, как-то не по-русски, построила фразу: «Ты будешь со мной?». И между фразами «я хочу выпить чая» и «ты будешь со мной?» почему-то выдержала паузу, не специально, так получилось. Неужели я хотела спросить: «Будешь ли ты со мной по жизни? Будешь ли рядом? Не откажешься ли от меня? Не оттолкнешь?» Не знаю, услышал ли он подтекст моей почти мольбы, может быть, услышал, но не подал вида, а может, и не обратил внимания, занятый своими мыслями? Как бы то ни было, он коротко ответил:

— Да, пожалуй, буду.

Мы прошли на кухню. Молча сели за стол, я так же молча разлила чай, достала сахарницу, лимон, кекс, к которому, впрочем, ни один из нас так и не притронулся. Мы по-прежнему молча пили чай, не чувствуя его вкуса, и не смотрели друг другу в глаза. Я не выдержала первой.

— Что говорят врачи? Есть ли надежда? — этот вопрос я задавала много раз, и каждый раз слышала один и тот же ответ, который в свою очередь говорил ему врач, когда он обращался к нему с точно таким же вопросом.

— Врачи делают все возможное. Говорят, время покажет. Необходимо набраться терпения и ждать.

Но время не спешило нас радовать. Оно уходило, просачивалось, как песок сквозь пальцы, а изменений к лучшему все не было и не было… Оставалась только надежда, которая, как известно, умирает последней… Но на этот раз он ответил по-другому:

— Я не знаю. Я уже ничего не знаю! — сказал он и посмотрел на меня, впервые за то время, что мы сидели на кухне.

Его лицо было бледным и усталым, под глазами залегли тени, и мне вдруг захотелось обнять его, прижать к себе крепко-крепко, гладить его волосы, нежно шептать слова поддержки и утешения. Так было с Пашкой, он плакал на моей груди, и я сама едва сдерживала слезы, а иногда и не сдерживала, и гладила его вздрагивающие плечи. Вряд ли Саша станет плакать, но все равно, мне было так важно выразить ему свое сочувствие, даже не сочувствие, это не то слово, а передать свое ощущение свалившегося на нас горя. Обменяться взаимной болью, слить ее воедино, и тогда, быть может, каждому из нас станет хотя бы чуть-чуть легче…

— Саша! — я шагнула к нему навстречу. — Сашенька, я хочу быть с тобой рядом, просто быть! Как это делал ты, когда умерла Лиза. Мне было так тяжело, я так нуждалась в тебе! Позволь теперь, чтобы я помогла тебе. — И, протянув руку, я коснулась его плеча.

Но он вдруг так резко отшатнулся от меня, что чай в его кружке выплеснулся на стол.

— Нет, не надо! — его голос был так резок и так холоден, что я вздрогнула. Сначала я подумала, что он просто боится самого себя, боится не выдержать и высказать мне свою любовь. Любовь, отягощенную виной, привкусом боли и горечи, но все-таки любовь. Но я ошиблась. В его глазах я увидела не сдерживаемую страсть, а чувство, похожее на неприязнь, почти на ненависть. Но я не поверила этому, не хотела верить.

— Саша! — я вновь потянулась к нему, коснулась ладонью его щеки, погладила ее.

Он перехватил мою руку и резко оттолкнул ее. Я растерялась:

— Сашенька, я…

— Что ты хочешь? — резко спросил он.

— Что хочу? — я по-дурацки улыбалась и не знала, что ответить. — Пожалеть тебя! — вдруг вырвался у меня самый идиотский ответ, какой только можно было придумать. — Я хочу пожалеть тебя! — Этот ответ вырвался у меня сам по себе, помимо моей воли.

Он посмотрел на меня удивленно и неожиданно рассмеялся, недобро и надменно. Потом так же резко и неожиданно, как и начал смеяться, оборвал смех и, прищурившись, посмотрел на меня:

— А кто тебе сказал, что мне нужна твоя жалость, да и ты сама? — четко, почти по слогам произнес он.

— Но как же так, — пролепетала я. — Ведь я люблю тебя, ты мне нужен, Саша. Я знаю, что не должна этого говорить, но и молчать у меня нет сил.

— А я тебя не люблю. — Он поднялся с места и залпом допил чай. — Прости, но это так.

А потом, даже не взглянув на меня, вышел из кухни. А я, кусая губы, чтобы не разрыдаться от боли и обиды, смотрела в окно, за которым плыли по вечернему небу яркие звезды. Такие прекрасные и светлые, но такие далекие и недоступные… Я распахнула окно и, подставив пылающее лицо свежему воздуху и легкому ветру, немеющими губами старалась шептать слова молитвы…

Я говорил с ней, но она не слышала меня. А может, все же слышала? Только не могла ответить и как-то выразить свою реакцию на мои слова. Я просил у нее прощения, нет, я не объяснял, за что именно, просто говорил — «прости». Я держал ее за руку, рука ее была неподвижной, как и она сама. Я объяснялся ей в любви, может быть, впервые за долгие годы нашей совместной жизни. Не то чтобы впервые, конечно, я говорил иногда, что люблю ее, что она мне дорога, впрочем, надо признаться, редко, я не любитель подобных признаний и всегда считал, что излишняя сентиментальность для мужчины смешна и нелепа. Но сейчас мне было важно сказать ей именно эти слова, которые были так нужны ей все эти годы, я только сейчас понял это… Я всегда считал, что любовь, как и все остальные чувства, надо доказывать делами, а не словами. Но оказывается, и слова иногда важны. И именно сейчас я понял одну простую вещь: я люблю эту женщину, и никто мне не нужен, кроме нее. Никто. И она именно тот самый человек, с которым мне бы хотелось прожить всю оставшуюся жизнь и умереть. В один день и час, или нет, это уж как Бог даст… Я также думал о своих родителях, которые прожили всю долгую и тяжелую жизнь вместе. Они тоже не говорили друг другу красивых слов, в нашей семье вообще не были приняты нежности и выражение чувств. Может, поэтому я привык все скрывать. Мне казалось, что истинные чувства должны быть скрыты от посторонних глаз, находиться где-то глубоко в сердце, в душе. А если выставлять их напоказ и всем хвастаться, словно игрушкой, то они утрачивают свою ценность. Может, я был не прав. Слова, слова… Когда умерла мама, отец не плакал, по крайней мере, я не видел его слез. Он не жаловался, ничего не говорил. Несмотря на солидный возраст, он был здоровым человеком, даже врачи удивлялись и говорили, глядя на него: «У вас сердце и давление, как у тридцатилетнего, сто лет проживете, а то и больше…» Но он не дожил до ста лет. Потому что женщина, которую он любил, покинула его раньше. Единственная женщина, которую он любил в своей жизни, несмотря на то, что не всегда был ей верен, именно так он сказал в последнюю ночь своей жизни. В тот вечер он был как-то тихо радостен, словно светился изнутри, и легкая улыбка блуждала на его губах. Помню, я удивился и спросил, что с ним происходит, в чем причина такого благостного состояния? Он ничего не ответил, а только посмотрел на меня как-то по-особенному и немного хитро, загадочно, как будто знал нечто, что было мне неведомо, словно обладал неким тайным знанием. А потом вдруг обнял меня и поцеловал, и сказал, что любит меня и гордится мной, что я молодец и он может быть за меня спокоен. Я тогда очень удивился, подобные нежности были ему несвойственны. И смутная тревога сжала мое сердце. Я пожелал ему спокойной ночи и ушел спать. А когда наутро пришел будить его, чтобы позвать к завтраку, он был уже мертв… Его лицо было совершенно спокойным и безмятежным, просветленным, он словно говорил мне: не надо слез, не надо грусти, я ухожу счастливым, потому что могу быть спокоен за тебя, ты не подведешь меня, и потому что ТАМ я встречусь с женщиной, которую люблю, единственной женщиной, которую я любил всю свою жизнь…

Единственной женщиной, которую я любил… И люблю… Мне надо было потерять ее, чтобы понять это. Нет, не потерять, я не хочу в это верить. Она со мной, здесь, и я никуда ее не отпущу. Я буду бороться с этой грозной дамой по имени СМЕРТЬ. Я не хочу больше, чтобы она восторжествовала. Хватит смертей, хватит боли. Хватит крови. Я хочу верить в жизнь, а не в смерть. Я хочу произносить слово «есть» вместо слова «была» или «был». Прости меня, милая славная девочка с нежной бархатной кожей, мягким шелком волос и такими чистыми и яркими глазами, которые смотрят на меня с такой безграничной преданностью и обожанием. Прости меня, но я не люблю тебя. И никогда не любил. Я понял это только сейчас. Ясно и четко понял, и это не самообман, не трусливая попытка спрятаться от мук собственной совести. Нет. Это была просто мимолетная вспышка, увлечение, страсть, вспыхнувшая так внезапно, как она и погасла. Солнечный удар, но лето почти кончилось, и я прихожу в себя. Солнце светит все реже и слабее, впереди промозглая осень с унылыми дождями и беззащитными голыми деревьями. Это лето было, наверное, самым насыщенным в моей жизни, как горем, так и радостью, которую я ошибочно принял за счастье. Как принял страсть за любовь. Я чувствую свою вину перед этой милой девочкой, которая годится мне в дочери. Как отвратительно я выгляжу в роли этакого пресыщенного жизнью опытного сластолюбца и совратителя! Поиграл, как кошка с мышкой, и выбросил, когда надоела. Как гнусно и гадко! Я вчера вел себя отвратительно, был груб и резок с тобой, а ведь ты ни в чем не виновата, ты искренне любила меня и продолжаешь любить до сих пор. Вот только объект для своей любви ты выбрала на редкость неудачно, девочка моя. Если бы ты только могла знать… Я попрошу у тебя прощения, я постараюсь объяснить, ты умная девочка, ты меня поймешь. Я снова сделаю тебе больно, а ты и так перенесла слишком много боли, слишком много для твоих хрупких плеч и юного неискушенного сердечка. И возможно, тебе предстоит вскоре пережить еще один удар, возможно, самый страшный из всех. Дай бог, чтобы я ошибся… Я впервые в жизни хочу ошибиться. Да, я боюсь. Боюсь и даже не скрываю это. Боюсь взглянуть правде в лицо, потому что это самое лицо может внезапно превратиться в страшную маску, безумный оскал, лик смерти. Пляску смерти. Нельзя смотреть в зеркало. Нельзя. Это опасно. Вглядываться до боли в глазах в свое отражение и видеть, как твое лицо, может быть, не самое совершенное с точки зрения канонов красоты, но такое знакомое и привычное, вдруг превращается в безумную маску, маску смерти и боли, окрашенную в кроваво-красный цвет. Но я знаю, что должен это сделать. Я не имею права прятать голову в песок, словно страус. Я должен сделать это, как бы тяжело мне ни было. Я должен сделать этот шаг. Я поклялся в этом в церкви, перед ликом всевидящего Бога. И горячий воск обжигал мне пальцы, но я не замечал этого. А она стояла рядом и смотрела на меня, как на бога. Если бы она могла прочитать мои мысли, моя чистая, непорочная, светлая девочка! Я не достоин тебя, моя хорошая. И видит Бог, я не хотел причинить тебе боль, как и всем другим, тем, кого я…

И снова я виноват. Впрочем, эта вина по сравнению с остальным, наверное, не самая сильная… Хотя как знать. Кто взвешивает, и на каких весах, степень вины и определяет, какая из них меньше, а какая больше? Мне не дают покоя, заставляют холодеть сердце две мысли, каждая из которых сама по себе так ужасна, что впору сойти с ума. Первая — возможность потерять ее, женщину, которую я люблю больше всех на свете. А вторая, вторая так ужасна, что я не могу произнести ее даже мысленно. Но черт возьми, я ведь уже сделал это. Я поклялся себе перед иконой. И я должен выполнить свою клятву. Я просто обязан. Это трудно, я знаю, это очень трудно и больно. Но я выдержу эту боль. Я должен. Должен. Ради этой женщины, что лежит сейчас передо мной, бледная и неподвижная, и только по едва уловимому колыханию ее грудной клетки и по легкому дрожанию ресниц можно догадаться, что она жива. Жива. Ради той девочки, с которой я поступил так жестоко, так несправедливо заставил ее страдать. Снова страдать! Ради самого себя. Я должен это сделать. И я это сделаю. Хотя не уверен до конца, что в последний момент мужество мне не изменит. Я ведь не железный, хотя всю жизнь стремился казаться и быть таким. И вот теперь задаю себе вопрос — зачем? Неужели только для того, чтобы скрыть собственную слабость, как говорила мне одна женщина, которой я также сделал больно, хотя и не хотел этого… Я не хотел. Но все же сделал. А значит, моя вина не становится меньше. Я закрыл глаза, я зажмурился, чтобы не видеть их лиц, их глаз, смотрящих на меня с немым укором. Я хотел заткнуть уши, чтобы не слышать их голосов, которые… Но что толку? Это не поможет. Ведь от самого себя не убежать, не спрятаться, не скрыться на самом дне своей души. Вдруг я почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Я ощущал его всей кожей, хотя мои глаза и были закрыты. Я медленно, с большим трудом разлепил веки, словно боясь увидеть то, что ни за что не хотел бы видеть. Она смотрела на меня, смотрела вполне осмысленно, и ее губы шевелились, пытаясь что-то сказать, но этому мешала трубка искусственного дыхания.

— Я люблю тебя, — произнес я внезапно охрипшим голосом и сжал ее руку. — Ты мне нужна, только ты! Не бросай меня. Я не могу без тебя, — это были именно те слова, которые я хотел ей сказать, и по ее глазам я понял, что она меня слышит. Слышит и понимает. А также я понял то, что эти слова очень нужны ей именно сейчас. Необходимы. Как и я сам. Как МЫ друг другу. Навсегда. Навеки. Сейчас. И потом. За чертой…

Глава 12

Мы были вдвоем с Пашкой, когда Саша вошел на кухню, где мы пили кофе, и по его лицу я сразу поняла, что случилось самое страшное. И Пашка тоже это понял, еще прежде, чем его отец произнес эти два таких коротких, таких простых слова, от которых сразу повеяло ледяным холодом и ужасом. Они были концом всего, крушением надежд. И страшнее всего в них была невозвратность, невозможность вернуться назад и что-то изменить. Потому что после этих слов не осталось будущего, прошлое исчезало, а настоящего как бы не существовало. В них не было времени. Не было ничего. Пустота и холод, и рвущая душу боль, от которой нет лекарств и нет спасения. Этими словами были:

— Все кончено. Она умерла…