Полная безнаказанность: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Она поднялась, составила стаканы и тарелки на поднос.

— Завтра я пришлю девушек все это убрать. Вы, должно быть, устали.

Устал? Уж скорее оглоушен, как мышонок из диснеевского мультфильма «Том и Джерри». Впрочем, все в этой жизни когда-то с кем-то уже случалось.

— Идемте спать, — сказала она.

Я повиновался.

Я погрузился в тяжелый сон и проснулся от кошмара с бешено колотящимся сердцем.

Было около восьми. Я спустился в кухню, где меня ждал привычный теплый прием.

Привычный! Ну не забавно ли звучит, ведь я провел в этом доме всего четыре дня и с тех пор прошел целый год!

Жером, Антуан и Вотрен сидели за столом: вид у них был такой, словно они только что встали, натянули мятые майки и штаны и вышли к завтраку. Альбертина облачилась в элегантное домашнее платье, девочки вообще остались в пижамах. Я окунулся в суматошно-веселую атмосферу своего первого визита в поместье. Сара стояла перед плитой, да что я — перед навороченным чудом из стеклокерамики! — и разбивала яйца прямо в огромную сковородку. Судя по всему, это был уже второй заход: Клеманс ходила вокруг стола и раскладывала сотрапезникам омлет. Повседневная посуда по-прежнему висела над мойкой, я взял кружку, сел и налил себе кофе. Кто-то протянул мне масленку, и прерванный моим появлением разговор возобновился.

Дружная компания шумела и веселилась так беспечно, так естественно, что заподозрить в них подлых расчетливых убийц мог бы только сумасшедший. Я взглянул на Мадлен: она с невозмутимым видом попросила Антуана достать из морозилки очередную порцию круассанов.

— Сегодня у всех зверский аппетит!

Неужели ночной разговор привиделся мне во сне? И я переживаю кошмар наяву, а вокруг не люди, а маски, они гримасничают, угрожают мне, хотят напугать? Я не из тех, кому подобные фантазии щекочут нервы, и потому почувствовал себя уязвленным, встряхнулся, учтиво ответил на какой-то вопрос Шарлотты. Но меня не покидало дикое ощущение, что я пребываю в двух мирах одновременно: в одном за столом сидели, смеялись и болтали счастливые люди, другой населяли жестокие преступники, убивающие ударом ножа в спину и наслаждающиеся зрелищем смерти своих жертв. Кофе показался мне слишком сладким, даже приторным. Легкий шум голосов превратился в зловещий скрежет, еще немного, и я бы почувствовал ревматические боли в шее.

Вотрен дождался, когда Альбертина нальет себе кофе, взял ее руку, раскрыл ладонь и приложил к своей щеке. Она в ответ улыбнулась, и я почувствовал, что этот привычный жест выражал ту часть близости, которую дозволено проявлять на людях. Я перевел взгляд на сияющую Сару, которая была невозможно хороша со сколотыми на затылке волосами и обнаженными руками. Она вернулась к столу со сковородкой, положила Жерому два глазка яичницы, обслужила Шарлотту и Антуана — те сидели, тесно прижавшись друг к другу и внимательно слушали монолог Клеманс, и наконец подошла к дочери, которая одной рукой что-то печатала на своем ноутбуке, а в другой держала круассан.

— Крошки! — напомнила Сара.

Адель что-то буркнула, не отрывая глаз от клавиатуры.

«Мне нужно уехать» — сказал я себе. Но я объявил, что свободен весь уик-энд. Что же делать? Придумать предлог труда не составило, и час спустя мне уже звонила мадемуазель Ламбер, чтобы срочно вызвать в город: якобы на одном из строительных объектов произошел несчастный случай. Я был огорчен. Альбертина была огорчена. Ее девочки и внучки выразили сожаление и нежно со мной расцеловались, взяв с меня обещание вернуться. Одна Мадлен не присоединилась к общему хору сожаления. Мужчины — они, естественно, тоже огорчились — дружески со мной обнялись.

Только теперь я отдаю себе отчет, что пересек двор, не оглядываясь, не бросил последнего восхищенного взгляда на дом и пристройки, не спустился в знаменитые погреба, не сделал ни одного снимка. В дороге я ни разу не остановился, не ехал — гнал. Войдя в подъезд, вызвал лифт и едва не кинулся наверх пешком, что было бы полным безумием для мужчины моего возраста.

Я укрылся в своей квартире — светлой, лишенной таинственности, где со всеми можно говорить вслух, громким голосом. На несколько минут я как будто завис в пустоте, почувствовал себя беспомощным, бесполезным существом, но потом вспомнил, что последнюю ночь провел почти без сна, и прилег на диван. Часов в пять мне стало легче, и я смог приступить к записям.

Не знаю, по какой причине, уже после первого посещения «Ла Дигьер», я ощутил настоятельную потребность описывать все в мельчайших подробностях. Что я предчувствовал, слушая телефонные переговоры с Виши? Боялся что-нибудь забыть или лелеял странную фантазию, мифическую надежду на то, что, доверив все бумаге, избавлюсь от воспоминаний? Если так, я ошибся. Я не в силах забыть их. Они тревожат мои сны — воздушные, улыбающиеся создания с флаконом яда в руке. Они зовут меня вернуться, обещают принять как старинного друга и ничего от меня не скрывать. Я просыпаюсь в холодном поту.

Что делать человеку, узнавшему чужую тайну? Постараться забыть о ней, позволив разъедать душу? Мое любопытство было удовлетворено сверх всякой меры. Ни о чем не проси богов, они могут тебя услышать — не помню, откуда взялась эта фраза, так часто приходящая мне на ум. Я встряхиваюсь, чтобы прогнать ее, говорю себе: «Ты просто смешон», но ничего не помогает, назойливые мысли — не мухи и не улетучиваются от взмаха руки.

Луи Фонтанена кремировали, сожгли. Преступление никогда не будет разоблачено, Мадлен может не бояться ни за себя, ни за своих любимых хозяек. Впрочем, я совершенно уверен, что, когда она решилась все мне рассказать, это волновало ее меньше всего на свете. Не знаю, почему Мадлен так поступила. Она не столь наивна, чтобы верить, будто можно снять с души тяжесть, разделив ее с другим человеком: от этого становится только хуже. Возможно, она просто уступила тому непреодолимому желанию признаться, которое, как говорят, присуще некоторым преступникам, жаждущим отпущения грехов либо наказания. Я не могу дать ей ни того, ни другого. Надеюсь, пройдет немного времени и мои кошмары испарятся.

Но неужто их и впрямь ничто не тревожит? Возможно ли такое — убить и продолжать жить, как ни в чем не бывало, беззаботно и весело? А что, если угрызения совести придумали праведники, завидующие тем, кто потакает своим дурным наклонностям? Ответов на эти вопросы я не знаю. Мне, благодарение Небу, никогда не приходилось думать, что я буду счастлив, только если совершу преступление. В детстве и юности я, как и все, обожал псевдофилософские разговоры, например на тему о кнопке: нажмешь ее — и некто на другом конце света, кого ты знать не знаешь, умрет, а ты разбогатеешь. Ну так что, слабо? Я любил поражать воображение товарищей, утверждая, что не слабо…

Я видел, что сталось с «Ла Дигьер»: они осуществили все, что мечтал сделать Фонтанен, а может, даже больше! Почему они его отстранили? Отстранили? Хорошенький эвфемизм! На меня, должно быть, навели порчу. Но почему, убив человека, они ни на шаг не отступили от его плана? Стоит об этом задуматься, и чей-то тихий голос как будто шепчет мне на ухо: «захват», «завладение». Это был их дом, им была нестерпима сама мысль о том, что чужак может к нему прикоснуться. Говорят, некоторые мужчины скорее заколют кинжалом предмет своей страсти, чем уступят его другому: неужто дамы из «Ла Дигьер» предпочли бы поджечь родовое гнездо, лишь бы Фонтанен не почувствовал себя хозяином?

Не понимаю. Но разве я когда-нибудь что-нибудь понимал в людских страстях?

Будучи человеком непоследовательным, я всякий раз, возвращаясь из Ф***, не могу удержаться и делаю крюк, чтобы взглянуть на «Ла Дигьер». У ограды всегда припарковано множество машин. Я медленно проезжаю мимо открытых ворот: по мощеному двору с двумя бетонными заплатками кто-то проходит неспешным шагом, в мирной тишине утра звучат перекликающиеся голоса, я пугаюсь, что меня заметят, и переключаюсь на вторую скорость.

Мои прелестные преступницы живут в полном счастье и постыдной безнаказанности. Барбе д’Оревильи наверняка оценил бы такой финал. Возможно, я все-таки решусь и прочту томик поддельного «Счастья в преступлении», который купил тем вечером, когда моя машина заглохла в сотне метров от «Ла Дигьер».