— Я буду беспокоиться о тебе,— сказал ей Ник,— Я еще даже не знаю, куда пойду.
— А вот и знаешь.
— Вдвоем нас будет легче искать. Мальчика с девочкой легко заметить.
— А я буду мальчиком,— сказала сестра.— Все равно я всегда хотела быть мальчишкой. Если я волосы остригу, вообще никто не отличит.
— Это верно,— сказал Ник Адамс.
— Давай подумаем, как нам все лучше устроить,— сказала она.— Пожалуйста, Ник, ну пожалуйста! Я буду все-все делать, а без меня тебе будет одиноко, будет ведь, разве нет?
— Мне уже сейчас одиноко, когда я только собираюсь уйти без тебя.
— Вот видишь! Может быть, мы расстанемся на много лет, кто его знает? Возьми меня, Ники, ну возьми!
Она крепко обхватила его обеими руками и поцеловала. Ник посмотрел на нее и решил обдумать все заново. Это было трудно, но ничего другого не оставалось.
— Лучше бы мне тебя не брать,— сказал он,— но если на то пошло, то лучше бы мне вообще этим не заниматься. Ладно, пойдешь со мной, но, может быть, только на пару дней.
— Отлично,— сказала она.— Как только ты скажешь, я сразу же ухожу домой. Сразу, как только тебе со мной станет скучно, плохо или чересчур хлопотно.
— Давай все продумаем,— сказал ей Ник Адамс. Он оглядел дорогу в оба конца, небо, в котором высоко плыли большие послеполуденные облака, и белые барашки за мысом на озере.— Я пойду за мыс к гостинице, продам ей форелей. Она заказала их для сегодняшнего обеда. Им сейчас на обед форелей, а не цыплят подавай, не знаю почему. Форели в порядке, я их выпотрошил и завернул в марлю, они совсем свежие, в холодке лежат. Скажу, что нарвался на охотинспекцию и мне пока надо исчезнуть. Возьму у нее маленькую сковородку, жир, соль, немного перца, бекона, кукурузной муки. Возьму рюкзак, чтобы все нести, сушеных абрикосов и слив, чаю, спичек побольше, топорик. Вот одеяло одно будет. Она мне поможет, потому что покупать форель не лучше, чем продавать.
— Я одеяло возьму,— сказала сестра. — Я в него заверну карабин и принесу тебе и мне мокасины, переодену рубашку и комбинезон, а этот спрячу, чтобы думали, что он на мне, и захвачу мыло, расческу, ножницы, что-нибудь для шитья и еще «Лорну Дун» и «Швейцарского Робинзона».
— Принеси все патроны двадцать второго калибра, какие найдешь,— сказал Ник Адамс и тут же прибавил: — Подайся назад, быстро!
На дороге показалась повозка, запряженная двумя лошадьми.
Они залегли в кедровнике, уткнув лица в пружинящий мох, и слушали мягкое шлепанье копыт по песку и тихий скрип колес. Мужчины в таратайке не разговаривали, но когда они проехали мимо, на Ника Адамса пахнуло их запахом и запахом лошадиного пота. При мысли о том, что они могут задержаться у родника, чтобы вымыться или напиться, он сам вспотел и, пока повозка не отъехала далеко, не мог успокоиться.
— Они, Махоня? — спросил он.
— Ага,— выдохнула сестра.
— Отползи назад,— сказал Ник.
Он сполз в болото, держа в руке мешок с рыбой. Болото здесь было не вязкое, оно заросло мхом. Ник встал, спрятал мешок за ствол кедра и поманил девочку за собой. Они пошли по болоту, двигаясь осторожно, как лани.
— Одного я знаю,— сказал Ник Адамс.— Гад. Паскуда.
— Он говорит, что охотится за тобой четыре года.
— Знаю.
— Второй, здоровенный, в синем костюме, с мордой, как будто табак жует, он из другого штата.
— Ладно,— сказал Ник,— На них мы посмотрели, пора уходить. Дорогу к дому найдешь?
— Конечно. Заберусь на холм и пойду лесом. Где мы встретимся вечером?
— Не надо тебе со мной идти, Махоня.
— Обязательно надо. Все очень просто. Оставлю матери записку, что я пошла с тобой и ты обо мне позаботишься.
— Ну ладно,— сказал Ник Адамс.— Я буду возле упавшего хемлока, того, в который ударила молния. Если от залива, то прямо. Знаешь, по пути к шоссе?
— Но это ужасно близко от дома.