Не проходило недели, как этот знаменитый режиссёр вновь забегал ко мне, дёргал за ключ секретера… Будто не мог пойти в лучший ресторан, купить в магазине самое дорогое вино или коньяк.
Хотя мой гость почти никогда ничего о себе не рассказывал, я чувствовал — собирается эмигрировать.
Как-то заметил у меня на стене чудом появившуюся икону Христа. Спросил:
— Тебе это нужно?
— Нужно.
Он демонстративно пожал плечами.
В другой раз обратил внимание на появившиеся у меня на столе толстые папки.
— Что это?
— Чужие рукописи... Дали в «Новом мире», чтобы написал внутренние рецензии. Читаю по ночам.
— Ну и как?
— Графомания.
— Зачем же ты копаешься в дерьме?
— Приходится хоть как-нибудь зарабатывать.
И опять он выразительно пожал плечами.
Однажды явился от своего хирурга с завёрнутым в бумажную салфетку бутербродом — сёмгой на куске хлеба с маслом. Как обычно, по-хозяйски отпер секретер. Выпил. С удовольствием закусил.
Хотя я не был особенно голоден, но меня покоробило, что он даже не предложил разделить бутерброд пополам.
Потом он спросил:
— Что это у тебя там на подоконнике?
На подоконнике у меня стояли две чашечки Петри с семенами фасоли. Я объяснил, что решил проверить — правда ли, что человеческий взгляд ускоряет прорастание. Я думал, он спросит — «Ну и каков результат?» (Между прочим результат был ошеломляющим.)
Но он как-то ни к селу ни к городу осведомился — нет ли у меня знакомых в Париже или вообще во Франции?
Таковых на то время у меня не было. Я понял, он уезжает, эмигрирует.
— Ну, я пошёл, — сказал он, кинув последний взгляд на секретер.
Я стоял на пороге своей квартиры, провожая. Он вызвал лифт. Дождался, пока кабина придёт. Открыл её дверь, обернулся ко мне. Жёстко сказал:
— Ты сумасшедший.
Как ошпарил.
…Многими годами позже мне довелось побывать в Париже. Книга моя к тому времени была опубликована. Целыми днями я в одиночестве шлялся по городу. Однажды побывал в гостях у русского семейства, где познакомился с очаровательной очень старой женщиной, которую он, оказывается, снял в качестве героини своего нового фильма, сделанного уже во Франции.
Этого фильма я не видел. Но мировая пресса писала о том, что фильм замечательный.
Бабушка позвала меня в свою комнатку покурить. Поскольку и она была завзятой курильщицей. Я сказал, что был с этим режиссёром знаком. Мы дружно дымили, разговаривали о том, о сём. Вдруг она, вроде бы без обиды, сказала, что мой друг её обманул — не заплатил обещанных денег за съёмки.
— И вообще это нехороший человек, — сказала она. — Не будем больше о нём говорить.
Мария Яковлевна