— Отозвали или сам улетел — это еще неизвестно.
— Чего бы он сам улетел перед приходом наших?
— Разные могли быть причины.
— Я только одно знаю: когда наши пришли к Десне — кто их встречал? А, скажи? Ким, Збанацкий, Мольченко, братья Науменко… То-то и оно. А где Таращук был? В Москве уже.
— Ну, правильно…
— Строкач ему так и сказал: «Вы знаете, Таращук, почему вам не дали Звезду: фактически вы уже не командовали соединением». Я же говорю — Ким! Ким и сместил его, но не хотел обострения и держал дипломатию — мол, отозвали, и все. Он же был уполномоченный Генерального штаба.
— Кто это знал?
— Мы знали, Ставка знала… А как Ким погиб в Белоруссии, нашлись, кто решил чужими руками жар загрести… Кто знал о Киме? Мы, и все. А о ком в газетах после войны писали? А ты говоришь!.. Ну… Братья, за Кима! Вечная ему память… Нет, все же нам повезло, командиры у нас были добрые. За некоторым исключением, як говорят…
— А все же Юрий Павлов зазря пострадал.
— Не «зазря» — за характер свой своенравный. Храбрец был, ничего тут не скажешь, а дисциплины не знал…
— Вот и зачесть бы ему: за храбрость, положим, орден он заслужил. За нарушение дисциплины — наказание. Вполне бы уравновесилось.
— Хе!.. А де те весы?
Мария следила за разгоравшейся полемикой и, решив что пришел момент немного унять страсти, сказала:
— Ладно, хватит споров!.. Лучше про Клару скажите… Екатерина Уваровна, ваше здоровье!..
— Спасибо, — отвечала Екатерина Уваровна, чуть пригубив рюмку. — Я все хотела спросить об одном… Лет пять назад заезжал кто-либо из вас ко мне в Москву, на Ново-Басманную?
Воцарилась пауза. Сидящие за столом переглянулись.
— Может, ты, Леня?
— Нет…
— А как фамилия того?
— В том-то и дело, что он не сказал фамилии. Меня не было, я уезжала в Ленинград к родственникам, — отвечала Екатерина Уваровна.
— Кто ж то мог быть?
— И главное, ничего не оставил.
Все молчали. Наступила напряженная тишина. Екатерина Уваровна продолжала:
— «Да кто вы?» — спросила соседка. — «Я служил с ее дочерью Кларой». Та видит такое дело — провела, открыла комнату: «Смотрите», — говорит. Долго, наверно, с час, сидел он.
— А ваша соседка обрисовала его наружность?
— Говорит, невысокого роста… На вид моложавый..
— Соседке-то сколько лет? Я к тому — кого она моложавым считает? — спросил Алексеев.
— Старая… Ровесница мне.
— А… а… Кто ж бы то был?
— Интересно, странно, — послышались реплики.