— Нет, благодарю. Мне предстоит один разговор, и собеседник пока неизвестен.
— Когда ждать?
— Сегодня нет, очевидно, нет, — отвечал Ким.
Любовь Аполлинарьевна понимающе опустила глаза. Затем она подала Киму сверток. Он вышел в другую комнату и вернулся переодетый. Теперь на нем был полувоенный френч, а на рукаве — повязка дежурного полицая. Он подошел к Кларе. Хозяйка вновь понимающе вздохнула и вышла из комнаты.
— Клара, вы обещаете делать все так, как учил Тиссовский? — спросил он.
— Я уже обещала это вам и ему.
— Все будет хорошо, это самая надежная квартира. И все-таки… берегите себя.
Клара молча наклонила голову.
— Прошу вас… не выходите из домика, отсюда все отлично видно.
— До свидания… Желаю вам всего-всего лучшего.
Клара протянула ему руку. Он задержал ее руку в своей.
— Идите!.. Я буду вас ждать. Ничего не случится, — сказала она.
Он поклонился и ушел.
Вскоре за окном послышался шум. Во двор въехала телега с дровами — на санях ездить было уже нельзя. Возчик разгрузил дрова, а затем внес и отдал хозяйке мешок с отрубями. В нем была рация.
Весь вечер Любовь Аполлинарьевна расспрашивала Клару, та, оживившись, рассказывала ей о маме, папе, учителях, подругах.
— Ой, девочка, девочка моя, тяжело вашему поколению, и жизни-то не видели вовсе… — вздохнула хозяйка. — Пройдет война… Все уляжется, а там видно будет. Вон я уж пятую войну переживаю… Японская, мировая, гражданская, финская — и эта.
— И вы все здесь, в этом домике? — спросила Клара.
— И родилась в Киеве, и, наверное, умру здесь… А немкой числюсь — по мужу. И фамилия — Виливальт. Да, Кларочка, муж-то мой немец был, из Силезии. В восемнадцатом году, когда их войска тоже стояли в Киеве, я познакомилась с ним. Он и остался здесь, как они у себя там кайзера сбросили…
— Он жив?
— Нет, не жив… Еще до войны умер, — вздохнула хозяйка. — Ну, Жорж Дудкин и придумал сказать, что муж был расстрелян Советами по обвинению в шпионаже в пользу Германии. И справку нужную достал, так что я теперь от Гитлера пенсию получаю. Заслужила милость. А Жоржика я с детских лет знаю.
Они проговорили до полуночи. Ким так и не пришел. Наутро Клара передала первое сообщение по рации. Принимал его Немчинов.
…Вечером, незадолго до комендантского часа, в домике Сенкевича на Подоле раздался стук, затем голос: «Отворите, полиция». Хозяин накинул пальто, пошел отворять и вскоре ввел в дом молодого человека в гражданском с повязкой на рукаве.
— Чем обязан? — спросил хозяин.
— Посторонние есть? — спросил вошедший, показывая полицейский билет.
— Нет никого, можете осмотреть помещение. В комнате жена и внуки…
— Тогда разрешите присесть, у меня к вам разговор.
Хозяин указал на стул, но сам продолжал стоять, выжидая. На вид ему можно было дать за шестьдесят. Это был тип старого киевского интеллигента, получившего образование еще до революции. Худое лицо, тяжелый, усталый взгляд.
— Я не буду вас обманывать, Николай Иосифович, — сказал гость, как-то странно улыбаясь, — я совсем не полицейский, я — партизан.
Пауза.
— Ступайте вон, — твердо сказал хозяин.