Четвертого марта 1791 года в камер-фурьерском церемониальном журнале появилась запись: «В 11 часу утра… приехал ко двору и имел счастие представиться пред Ее Императорским Величеством во внутренних Ея Величества покоях прибывший накануне из главной армии Господин Генерал-Аншеф Граф Александр Васильевич Суворов-Рымникский, который потом около полудня, для отдания всенижайшего поклона, был у Их Императорских Высочеств Государя Цесаревича и Государыни Великой Княгини и у Государей Великих Князей».
Герою войны была оказана высокая честь: почти два часа с ним наедине беседовала императрица. Затем он был принят наследником престола и его супругой.
Через день в Эрмитаже состоялся большой вечерний прием. «В 3/4 10-го благоволила Ее Императорское Величество из Эрмитажа отсутствовать в свои апартаменты, а Их Императорские Высочества по прошению Его Светлости Князя Григория Александровича Потемкина-Таврического проходить изволили из Эрмитажа в покои Его Светлости, к чему также были приглашены Его Светлость Принц Виртемберг-Штутгардский и прочия до 65-ти знатные обоего пола особы… Сего числа в реестр, по которому были приглашены в Эрмитаж, по приказу Господина Гофмаршала внесен Господин Генерал-Аншеф Граф Александр Васильевич Суворов-Рымникский, который потому в сей вечер и приглашен был».
Девятого марта «пополудни мимо Зимнего дворца везены турецкие знамена и другие трофеи, взятые под Измаилом российским войском». В журнале не указаны имена присутствовавших на церемонии, но, очевидно, как и два года назад, Суворов стоял рядом с Екатериной и Потемкиным. Граф двух империй, кавалер Георгия 1-й степени, обладатель драгоценной шпаги с надписью «Победителю Визиря» выделялся из когорты генералов империи. Сановники и придворные устно и письменно поздравляли героя, его приглашали в гости друзья, поэты подносили хвалебные стихи.
«25 марта, — читаем в камер-фурьерском журнале, — после литургии Ее Императорское Величество изволила прибыть обще с Их Императорскими Высочествами в аудиенц-камеру и Всемилостивейше жаловала Монаршими милостями как предводительствовавшего на юге Российским оружием Генерал-Фельдмаршала Князя Григорья Александровича Потемкина-Таврического, так рекомендованных от Его Светлости и от частных командиров разных чинов военнослужащих за отличные подвиги, оказанные в прошедшую пред сим кампанию и особливо при взятии приступом города и крепости Измаила, со Всемилостивейшим пожалованием всему войску, бывшему на приступе, каждому по серебряной медали с надписью "за храбрость и усердие"». Награждения были щедрыми и ничуть не уступали очаковским.
Через три дня Потемкин получил короткое письмо. «Светлейший Князь, Милостивый Государь! — писал Суворов. — Вашу Светлость осмеливаюся утруждать о моей дочери в напоминовании увольнения в Москву к ее тетке Княгине Горчаковой года на два. Милостивый Государь, прибегаю под Ваше покровительство о ниспослании мне сей Высочайшей милости. Лично не могу я себя представить Вашей Светлости по известной моей болезни».
Как мы помним, «Суворочка», определенная при участии Потемкина и самой государыни в Смольный институт, росла без матери, жившей с маленьким сыном у родственников в Москве. Всю нежность родительского сердца Суворов перенес на дочь, о чем красноречиво говорят его письма. Мы видели, как отец радовался успехам Наташи в учебе, передавал поклоны директрисе Смольного Софье Ивановне Делафон и «сестрицам» — одноклассницам дочери, как мечтал о времени, когда его «Суворочка» наденет белое платье — символ скорого окончания учебы.
Александр Васильевич писал дочери о своей боевой и походной жизни, о своих победах, применяясь к ее понятиям. Отметим интересную подробность: Наташу несколько раз приглашала государыня для чтения перед ней и придворными писем ее ставшего знаменитым отца. Дочь относилась к нему с уважением, почтительностью и любовью. К сожалению, ее ответные письма, за редкими исключениями, до нас не дошли. Процитируем одно из сохранившихся, датированное 17 апреля 1790 года:
«Довольно долгое время, дражайший батюшка, я была лишена удовольствия получать от Вас новости. Не зная причины столь жестокого молчания, я приписывала ее нездоровью либо какой другой напасти. Но благодаря Богу Ваше письмо успокоило мои тревоги. Не могу выразить Вам радость, какую оно мне доставило. Будьте уверены, батюшка, я сделаю всё, чтобы жить в соответствии, согласно Вашим советам, которые Вы даете мне, всегда самым совершенным образом покоряться Вашей воле, ибо Вы знаете, сколь Вы мне дороги.
Моя милая матушка Софья Ивановна всем сердцем согласна, чтобы я потратила деньги, которые Вы назначили мне на гостинцы, на покупку клавесина. Он уже совсем готов. Она испрашивает Вашего приказания, чтобы эти деньги были мне переданы, так как Вы знаете, дражайший батюшка, что она не дала тогда согласия на это и с тех пор больше не видела господина, который должен был ей его передать. Это органный клавесин стоимостью 500 рублей, и лишь только я буду в состоянии заплатить за него, я смогу им пользоваться сразу же.
От всего сердца прошу Бога, чтобы он сохранил милого батюшку. Не могу и думать, не проливая слез и не трепеща, об опасностях, которые каждый день угрожают драгоценной жизни моего отца. Сестрицы вам кланяются. Я целую Ваши руки».
Второго марта 1791 года, накануне приезда Суворова в столицу, Екатерина пожаловала пятнадцатилетнюю графиню Рымникскую в свои фрейлины. Много горестных часов доставил старику-отцу этот знак монаршей милости. Будучи невысокого мнения о придворных нравах, он сокрушался об опасностях, подстерегавших дочь. Придворные интриганы сразу заметили его терзания. Особо следует отметить опытного царедворца графа Николая Ивановича Салтыкова. В отсутствие Потемкина он руководил Военной коллегией и по совместительству занимался воспитанием внуков императрицы. Салтыков ладил и с Екатериной, и с ее раздражительным сыном. Именно при его поддержке Зубов занял место подле государыни. Граф Николай Иванович предложил Суворову выдать Наташу замуж за своего сына Дмитрия, а до осуществления этого марьяжа поручить опеку над юной фрейлиной своей супруге Наталье Владимировне, статс-даме императрицы.
Осведомленный Гаврила Романович Державин в своих «Записках» рассказывает: «Надобно знать, что в сие время крилося какое-то тайное в сердце императрицы подозрение против сего фельдмаршала (Потемкина. — В.Л.) по истинным ли политическим каким, замеченным от двора причинам, или по недоброжелательству Зубова, как носился слух тогда, что князь, поехав из армии, сказал своим приближенным, что он нездоров и едет в Петербург зубы дергать. Сие дошло до молодого вельможи и подкреплено было, сколько известно, разными внушениями истинного сокрушителя Измаила, приехавшего тогда из армии. Великий Суворов, но, как человек со слабостьми, из честолюбия ли, или зависти, или из истинной ревности к благу отечества, но только приметно было, что шел тайно против неискусного своего фельдмаршала, которому со всем своим искусством, должен был единственно по воле самодержавной власти повиноваться».
Державин писал свои «Записки» спустя много лет после Итальянского и Швейцарского походов, обессмертивших имя Суворова. В оценке «неискусного фельдмаршала» слышатся сплетни, распространявшиеся еще при жизни Потемкина в придворных и дипломатических кругах. Но главное передано верно: осложнение отношений Потемкина с императрицей, недоброжелательство к нему Зубова и участие измаильского героя в противостоянии князю Таврическому. Это подтверждается письмами самого Суворова.
Летом 1791 года Александр Васильевич действительно резко отзывался о властолюбии Потемкина и даже писал сатирические стихи на своего начальника. Однако всё это не предназначалось для чужих глаз и проявлялось исключительно в личных письмах Суворова Дмитрию Ивановичу Хвостову. Женатый на племяннице полководца, Хвостов сделался своего рода представителем графа Рымникского при дворе. От него у Суворова не существовало тайн. Что же случилось? Чем провинился Потемкин?
Воспользовавшись его двухлетним отсутствием в столице, придворные завистники пытались ослабить влияние соправителя и супруга императрицы. Им удалось провести в фавориты Екатерины молодого и малоопытного в делах Платона Зубова. Измаильский герой понадобился им для того, чтобы внушить недоверие к главнокомандующему, якобы только пожинавшему плоды побед своих подчиненных. Общественное мнение, которое сам Суворов называл «стоглавой скотиной», приняло эту сплетню. Но государыню обмануть было невозможно — она знала настоящую цену Потемкину, более того, понимала, что в случае его отставки ключевые посты в армии окажутся в руках сторонников наследника престола, поклонника Пруссии. В Берлине уже ходили слухи о скорой перемене в России царствующей особы. Этому должны были способствовать угрозы Англии и Пруссии.
Екатерина разгадала маневры домашних друзей прусского короля и не предала своего тайного мужа и соправителя. Суворов же поплатился за свою доверчивость. Горько читать строки из письма поседевшего в битвах полководца мальчишке Зубову, с которым его свели «новые друзья» и вся сила которого заключалась лишь в привязанности престарелой императрицы. «Ежечасно возпоминаю благосклонности Вашего Превосходительства и сию тихую нашу беседу, наполненную разума с приятностью честосердечия, праводушия, дальновидных целей к общему благу», — писал Суворов 30 июня 1791 года. Неужели он верил, что этот юнец способен понять и оценить его лучше, чем «батюшка князь Григорий Александрович»?
Из писем Суворова лета—осени 1791 года видно, что он, презиравший придворную суету, хотел во что бы то ни стало задержаться при дворе. Не фельдмаршальский чин, как считают многие биографы Суворова, желал получить он за свой подвиг, а звание генерал-адъютанта, открывавшее прямой доступ ко двору, которое обещал исхлопотать ему Платон Зубов. Старый воин не знал, что Потемкин, представляя наградной список отличившихся при штурме Измаила, предлагал Екатерине отличить главного предводителя «гвардии подполковника чином или генерал-адъютантом», но императрица не пожелала иметь среди своих генерал-адъютантов человека, который в ответ на ее милость торопится забрать дочь из дворца, словно это притон.
Какие же награды мог получить Суворов? Он уже имел высшие степени всех российских орденов, а дважды одним и тем же орденом не награждали. «Чин фельдмаршала!» — вслед за Полевым и Петрушевским заявляют биографы полководца.
Екатерина очень скупо жаловала в фельдмаршалы. Князь Александр Михайлович Голицын и граф Петр Александрович Румянцев получили этот чин, командуя армиями в первой войне с Турцией. Граф Захар Григорьевич Чернышев и князь Григорий Александрович Потемкин стали фельдмаршалами по должности президента Военной коллегии. Суворов будет пожалован им после выдающегося успеха в Польской кампании 1794 года, когда его победы поставят точку в военных действиях. Весной 1791-го до мира с турками было еще далеко, вот он и получил почетный чин подполковника лейб-гвардии Преображенского полка.
Полковником всех гвардейских полков значилась сама императрица. В число подполковников (около десяти) входили Потемкин, Румянцев, а также те, кого Суворов считал своими соперниками: Репнин, Салтыковы, Брюс, Мусин-Пушкин, Долгоруков.
Потемкин предложил также наградить измаильского победителя именной медалью с его портретом. Императрица согласилась и написала статссекретарю Д.П. Трощинскому: «Я думаю Суворову приказать вытиснуть медаль за взятие Измаила и для сего, когда приедет, приказать профиль его срисовать».
Медаль была выбита в 1791 году на Петербургском монетном дворе, ее автор — придворный медальер Карл Лебрехт. На лицевой стороне помещен профильный портрет Суворова. Знатоки суворовской иконографии давно разошлись во мнениях. Одни (Д.А. Ровинский, С.В. Козлов) считали это изображение совершенно непохожим на прототип, вымышленным, героизированным. Другие (М.Б. Стремоухов, П.Н. Симанский) доказывали, что изображение «не совсем вымышленное», на что «указывают некоторые схваченные на медали черты суворовского типа, как, например, выдвинутая вперед нижняя губа, изогнутое очертание бровей, развитые лобные кости, глубокие правильные морщины на лбу и сосредоточенное выражение лица».
Лучший исследователь портретов великого полководца А.В. Помарнацкий убедительно доказал, что профиль срисован с натуры, прибавив, что «Суворов на этой медали очень некрасив… на ней беспощадно подчеркнут его возраст со всеми присущими старости… чертами». В соответствии со вкусами времени он изображен в виде Геркулеса со шкурой немейского льва, наброшенной на обнаженные плечи. Однако героизация образа полководца неожиданно сочетается в изображении на медали с «весьма натуралистической передачей его невзрачной внешности», что, по мнению исследователя, противоречит «'основным установкам эстетики классицизма, неизменно требовавшей "поправления", идеализации "натуры"». Поэтому медаль стала своего рода «гротеском». Потемкин, раздраженный «дерзостью» подчиненного при встрече в Яссах, не только помешал производству героя в чин фельдмаршала, но и подсказал Екатерине «изобразить Суворова на памятной медали хотя и с атрибутами могучего Геркулеса, но без прикрас, а таким, каким он был в действительности».
Но это явная натяжка и дань антипотемкинской легенде. Именная медаль была очень редкой и, безусловно, очень почетной наградой. Румянцев получил такую медаль за Кагул, Орлов — за Чесму. Сам Потемкин удостоился трех таких медалей, последней — за очаковский штурм. Ее штамп резал тот же Лебрехт.
«Посылаю тебе медали три, кои ныне лишь поспели, — писала 7 сентября 1789 года Екатерина Потемкину. — Я в них любовалась на образ твой, так как и на дела того человека, в котором я никак не ошиблась, знав его усердие и рвение ко мне и общему делу, совокупно со отличными дарованиями души и сердца». Однако самому князю медаль не понравилась. «Изображен я сердитым, — отвечал он императрице, но тут же сгладил вырвавшийся упрек: — ибо сержусь, что не в силах заслужить бездны твоих милостей».
В апреле 1791 года Екатерине и Потемкину было не до иронии над Суворовым — Россия стояла на грани войны с Англией и Пруссией. Измаильский победитель в этом месяце несколько раз приглашался во дворец: 17-го он присутствовал на эрмитажном собрании и трижды (последний раз 24-го) удостоился чести обедать за «высочайшим столом». На другой день императрица писала Потемкину: «Я нахожу Вашу мысль — составить наилучшим образом значительный корпус в Финляндии и прежде всего назначить начальником Графа Суворова — отличною. И чтобы ускорить дело, посылаю Вам при этом записку к Генералу Суворову, если Вы найдете нужным передать ее ему». Тем же числом помечен рескрипт: «Граф Александр Васильевич! Я желаю, чтоб Вы съездили в Финляндию до самой шведской границы для познания положения мест, служащих для обороны оной. Пребываю к Вам доброжелательна. Екатерина».
Большинство биографов Суворова видят в этом назначении опять-таки происки Потемкина, якобы не желавшего присутствия измаильского героя на великолепном празднике, устроенном им 28 апреля в своем дворце, впоследствии названном Таврическим. На празднике присутствовали императрица со своим семейством, придворные, генералитет, члены дипломатического корпуса — всего три тысячи человек. Программу торжества помогал составить Державин, написавший тексты для исполнявшихся хоров. Он же в 1792 году опубликовал подробное описание праздника.
Одни живые картины сменялись другими. Гости слушали хоры, смотрели балет, который, по словам Державина, «представлял Смирнского купца, торгующего невольниками всех народов, но, к чести Российского оружия, не было ни одного соотечественника нашего в плену у сего корыстолюбивого варвара». «Какая перемена политического нашего состояния! — восклицал поэт и кабинет-секретарь императрицы. — Давно ли Украина и Понизовые места подвержены были непрестанным набегам хищных орд? Давно ли? — О! Коль приятно напоминание минувших напастей, когда они прошли, как страшный сон. Теперь мы наслаждаемся в пресветлых торжествах благоденствием. О потомство! Ведай: всё сие есть творение Духа Екатерины».
Особенно поразил гостей польский танец, в котором участвовал цвет петербургской молодежи. Две великолепные кадрили вели юные внуки государыни Александр и Константин. Танец сопровождал хор на слова первого поэта России.