Одиннадцатого декабря Суворов отправил главнокомандующему победный рапорт: «Нет крепчей крепости, ни отчаяннее обороны, как Измаил, падший пред Высочайшим троном Ея Императорского Величества кровопролитным штурмом! Нижайше поздравляю Вашу Светлость». Никакое подробное описание штурма Измаила не дает лучшего представления о подвиге Суворова и руководимых им войск, чем эти скупые строчки донесения на небольшом листке бумаги, пожелтевшем словно от порохового дыма и гари пожарища. Взятие и по сей день поражает знатоков военного искусства. Это был переворот в военном деле: за девять суток подготовить и осуществить штурм сильной крепости, гарнизон которой значительно превосходил силы осаждавших!
«Век не увижу такого дела. Волосы дыбом становятся, — писал жене Кутузов, командовавший одной из девяти колонн, а после взятия Измаила назначенный Суворовым комендантом покоренной крепости. — Вчерашний день до вечера был я очень весел, видя себя живого и такой страшный город в наших руках. Ввечеру приехал домой, как в пустыню… Кого в лагере ни спрошу, либо умер, либо умирает. Сердце у меня облилось кровью, и залился слезами. К тому же столько хлопот, что за ранеными посмотреть не могу; надобно в порядок привести город, в котором однех турецких тел больше 15 тысяч… Корпуса собрать не могу, живых офицеров почти не осталось».
Суворов твердо держал в руках все нити командования сражением: вовремя поддерживал атакующих словом и делом, посылал резервы. Согласно преданию в критический момент штурма, когда, казалось, бойцы Кутузова не выдержат и отступят, пришел приказ о назначении их командира комендантом Измаила.
Защитники крепости дрались с отчаянием смертников. Большую их часть составляли войска, выпущенные при капитуляции других турецких крепостей. За повторную сдачу султан грозил им казнью. Этим и объясняются ожесточенность сражения и большие потери.
Сергей Иванович Мосолов, командовавший батальоном егерей, свидетельствует:
«В крепости было одного гарнизона 35 тысяч турок и татар… Оные собрались из 4-х главных крепостей, из Хотина, из Бендеры, из Аккермана, из Килии, и свой пятый гарнизон; и потому они держались крепко, что почти все побиты и поколоны были; штурм продолжался 8 часов и некоторые колонны взошли было в город, опять выгнаты были, я из своего батальона потерял 312 человек убитых и раненых, а штаб- и обер-офицеры или ранены, или убиты были, и я ранен был пулею на вылет в самой амбразуре в бровь, и в висок вышла, и, кабы трубач меня не сдернул с пушки, то бы на ней и голову отрубили турки. На рампар (вал. — В.Л.) я взошел первой, только предо мною по лестнице 3 егеря лезли, которых в той амбразуре турки изрубили; ров был так глубок, что 9 ар[шинная] лестница только могла достать до берму, а с берма (уступа между рвом и бруствером. — В.Л.) до амбразур другую мы наставляли. Тут много у нас солдат погибло, они всем нас били, чем хотели.
Как я очнулся от раны, то увидел себя только с двумя егерями и трубачом, протчие все были или перебиты или ранены на парапете; потом стал кричать, чтоб остальные офицеры сами лезли с егерями из рва вверх, придавал им смелости, что турки оставили бастион. Тогда ко мне влезли по лестницам порутчик Белокопытов и подпорутчик Лавров с егерями здоровыми, мы закричали ура и бросились во внутрь бастиона и овладели оным; но однако ж много егерей тут было изрублено и офицер один убит, а меня, хоть и перевязали платком, намочив слюнями землю, к ране приложил трубач… но всё кровь текла из головы. Ослабел и пошел лег на банкете (а потом рана сия засохла с слюнями и землею, и так вылечился, но глазом правым долго не мог видеть), а пушки белел обратить и внутрь по городу стрелять. И штурм продолжался еще после сего; то наши гонют, то турки наших рубят; более 4 часов внутри города и без строю. Окончилось тем, что Бог нам определил быть победителями. Нас всего было 17 тысяч регулярных да казаков 5 тысяч, с которыми щастливый и смелый Граф Суворов взял крепость Измаил. После боя Граф позволил нижним чинам в крепости брать всё, кто что нашел, три дни. Правду сказать, у нас не было уже почти хлеба, а потом сделались с хлебом и разными припасами довольны; нижние чины достали и червонцев много, так что шапками иные к маркитантам носили…»
Недавно отысканное в архиве письмо Василия Степановича Попова прекрасно передает боевой настрой русских чудо-богатырей. Посланный Потемкиным в Измаил, он сразу по прибытии известил своего друга Якова Ивановича Булгакова, посланника в Варшаве:
«Пал теперь гордый Измаил. Войска, в нем бывшие, дрались, как львы. Кроме русских, никто бы, конечно, не одолел их. Сердце содрогается, представляя ужасное кровопролитие сего бедственного для турков дня. До двадцати тысяч убитых! Человечество (так по-старинному называли гуманность. — В. Л.) молчало. Герои наши не злобою, не жадностию к крови, сколько мщением за братию свою разъяренные, не щадили никого. Казалось, что не будет пощады, но к вечеру и на другой день собрано их до шести тысяч с несколькими пашами… Наших легло, может быть, более двух тысяч, не считая раненых… С какою решительностью шли наши на дело, изволите усмотреть из следующего поступка черноморцев. Они постились целые сутки, исповедались и, надев белые рубашки, пустились на город. Конечно, они были твердо убеждены быть или в Измаиле, или в раю».
Измаильский штурм явился высшей точкой всей войны. «Не Измаил, но армия турецкая, состоящая в 30 с лишком тысячах, истреблена в укреплениях пространных», — доносил Потемкин в Петербург. «Измаильская эскалада города и крепости с корпусом в половине противу турецкого гарнизона, в оном находящемся, почитается за дело, едва ли еще где в гистории находящееся, и честь приносит неустрашимому Российскому воинству», — отвечала Екатерина.
Императрица не преувеличивала. Тайные и явные враги России, ее друзья и оробевшие союзники — все единодушно признавали: в Европе нет армии, способной на подобный подвиг. «Сия потеря Измаила произвела великий страх в задунайских пределах», — сообщал Суворов главнокомандующему известия, полученные через своих агентов. Стратегическая и политическая обстановка резко изменилась. Жители Валахии выражали бурную радость. Венгры предлагали императору Леопольду 80 тысяч войска для продолжения войны с Портой за лучшие условия мира. Английские, голландские и прусские дипломаты были в растерянности. Систовская конференция прервала свои заседания. В Турции царила паника. За произнесение слова «Измаил» людей хватали и ссылали на галеры. Султан казнил гонцов, посылаемых визирем с известием о катастрофе. Шериф Хасан-паша назвал виновниками кровопролития англичан и пруссаков. Вскоре по приказу султана он был застрелен в Шумле (современный Шумен в Болгарии) и его отрубленная голова выставлена на всеобщее обозрение.
С измаильским триумфом связан исторический миф, который просуществовал почти 200 лет. В петербургском периодическом издании «Дух журналов» в 1817 году были напечатаны несколько анекдотов о Суворове, в том числе один — о размолвке измаильского победителя с Потемкиным. В 1827 году Е. Б. Фукс повторил его в своей книге «Анекдоты князя Италийского, графа Суворова-Рымникского». Фридрих фон Смитт, чье сочинение на немецком языке «Суворов и падение Польши» вышло в 1830-х годах, подал эту байку как факт. Его примеру последовал Николай Полевой. С их легкой руки анекдот не только прижился, но и не подвергался сомнению. Вот как передавался он первым анонимным рассказчиком:
«По взятии Графом Суворовым Измаила Князь Потемкин ожидал победителя в Яссы. Желая сделать ему почетную встречу, Князь велел расставить по дороге нарочных сигнальщиков, а в зале, из которой видно было далее версты на дорогу, приказал смотреть Боуру, чтобы как скоро увидит едущего Графа, немедленно доложил бы Князю, ибо о выезде его из последней к Яссам станции дано уже было знать. Но Суворов, любивший всё делать по-своему, приехал в Яссы ночью и остановился у молдаванского капитан-исправника, запретивши ему строго говорить о приезде своем.
На другой же день, часу в десятом по утру, севши в молдаванский берлин (похожий на большую архиерейскую повозку), заложенный парою лошадей в шорах; кучер на козлах был молдаван же, в широком плаще с длинным бичом; а назади лакей капитан-исправника в жупане с широкими рукавами, и в таком великолепном экипаже поехал к Князю.
Дорогою никто из наблюдавших его не мог подумать, чтоб это был Суворов, а считали, что едет какая-нибудь важная духовная особа. Когда же въехал он к Князю во двор, то Боур, увидя из окошка, побежал к Князю доложить, что Суворов приехал. Князь немедленно вышел из комнат и пошел по лестнице, но не успел сойти три ступеньки, как Граф был уже наверху. Потемкин обнял его, и оба поцеловались. При Князе был один только г. Боур, а мы стояли все в дверях и смотрели.
Князь, будучи чрезвычайно весел, обнимая Графа, говорит ему: "Чем могу я вас наградить за ваши заслуги?" Граф поспешно отвечал: "Нет! Ваша Светлость! Я не купец и не торговаться с вами приехал. Меня наградить, кроме Бога и Всемилостивейшей Государыни, никто не может!"
Потемкин весь в лице переменился. Замолчал и вошел в залу, а за ним и Граф. Здесь подает ему Граф рапорт; Потемкин принимает оный с приметною холодностию; потом, походя по зале, не говоря ни слова, разошлись: Князь в свои комнаты, а Суворов уехал к своему молдавану; и в тот день более не видались».
Смитт, уверовавший в эту байку, возмущался: «Могущественный враг его умел воспрепятствовать всему, что могло быть благоприятным Суворову. И последний не был пожалован не только фельдмаршалом, но даже и генерал-адъютантом, чего он желал, чтобы постоянно иметь свободный доступ к императрице».
Без малейшей критики повторил анекдот и А.Ф. Петрушевский. Его не смутил факт, что никто из находившихся в ставке Потемкина генералов и офицеров не заметил такого из ряда вон выходящего события, как ссора Суворова с самим главнокомандующим. До публикации 1817 года никто о размолвке в Яссах не слыхал. Жизнеописатель полководца чувствовал неправдоподобность анекдота и всё же попытался объяснить выходку измаильского героя психологическим просчетом: Суворов совершил выдающийся подвиг, на который можно отважиться только раз в жизни, и приехал к Потемкину новым человеком, а тот остался верен прежнему дружескому тону, вот и случилась размолвка.
Советских авторов такое объяснение не устраивало. «Потемкин обомлел. Подобного тона он никак не ожидал, — читаем у самого растиражированного биографа Суворова К. Осипова. — Они молча ходили по залу; ни тот ни другой не могли найти слов. Наконец Суворов откланялся и вышел. Это была его последняя встреча с князем Таврическим… Пять минут независимого поведения дорого обошлись Суворову… Екатерининская эпоха еще раз зло посмеялась над ним. Суворову горше, чем когда бы то ни было, было суждено почувствовать, что недовольство фаворита значит для царицы больше, чем любые подвиги полководца… Суворов выехал в Петербург. Потемкинские эстафеты опередили его. Он был принят очень холодно». Абтор, видимо, даже не подозревал о том, что по приезде в столицу Александр Васильевич и Григорий Александрович не раз встречались на официальных приемах.
Анонимный анекдот является позднейшей выдумкой[19]. Кстати, еще в 1841 году известный русский военный историк Александр Васильевич Висковатов в работе «Сведения о князе Потемкине» заметил: «Должно ли после сих слов и после всех знаков веры Потемкина в воинские дарования Суворова согласиться с преданием, что он завидовал Рымникскому и препятствовал ему получить должную награду? Прибавим к тому, что Суворов и не был обижен: важный в то время чин Подполковника Лейб-Гвардии Преображенского полка и выбитая в его честь золотая медаль были наградами, полученными им от Императрицы за Измаильский подвиг».
Полным вымыслом являются ссылки биографов Суворова на «эстафеты разгневанного временщика», которые якобы помешали герою получить фельдмаршальский жезл. Донесения, опередившие приезд измаильского победителя в столицу, были опубликованы в «Санкт-Петербургских ведомостях» вскоре после штурма крепости. «Не Измаил, но армия турецкая, состоящая в 30 с лишком тысячах, истреблена в укреплениях пространных, — говорилось в первом донесении Потемкина Екатерине. — Храбрый Генерал Граф Суворов-Рымникский избран был мною к сему предприятию». А вот отрывок из второго донесения: «Отдав справедливость исполнившим долг свой военачальникам, не могу я достойной прописать похвалы искусству, неустрашимости и добрым распоряжениям главного в сем деле вождя Графа Суворова-Рымникского. Его неустрашимость, бдение и прозорливость всюду содействовали сражающимся, всюду ободряли изнемогающих и, направляя удары, обращавшие вотще неприятельскую оборону, совершили славную сию победу». Таким образом, миф о размолвке Суворова с Потемкиным должен быть вычеркнут из биографии великого полководца.
Нельзя не остановиться на еще одной фальсификации. Западные историки выставляют Суворову очень строгий счет за Измаил, обвиняя его в чрезмерной жестокости. О кровавом штурме сразу же стала писать европейская пресса. Особенно усердствовали журналисты революционной Франции. В дни якобинского террора, унесшего жизни десятков тысяч французов, эти «разбойники пера» проклинали русского полководца за кровь «несчастных жертв», пролитую в Измаиле. Играя словами, они сравнивали Суворова с беспощадным султаном Марокко Мулаем Исмаилом ибн Шерифом (1672—1727), изгнавшим из страны европейцев.
В начале XIX века великий английский поэт лорд Байрон в своем сатирическом эпосе, поэме «Дон Жуан», описал «измаильскую эскаладу»:
Советские биографы полководца часто цитировали эти строки, стыдливо скрывая продолжение:
Приведя библейский рассказ о страшной гибели Вавилона, предсказанной пророком Даниилом, и повторив ходячий анекдот о стихотворном донесении Суворова по случаю взятия турецкой крепости Туртукай, британский лорд отнес русского полководца к самым жестоким деятелям мировой истории. Суворов «не острил при зареве пожара». Его донесения шли не царице, а, как положено, главнокомандующему:
«Простите, сам не пишу: глаза от дыму болят. Легло наших героев сухопутных с флотскими за отечество до двух тысяч, а раненых больше. Варваров, получавших провиант, до 40 000, но числом менее того; в полону при разных пашах и чиновниках около трех, а всех душ до пяти тысяч. Протчие погибли… Трофей — больших и малых пушек ныне около 200 и знамен до 200, должно быть больше. Победоносное войско подносит Вашей Светлости городские ключи».
Казалось бы, грандиозная победа должна была ускорить окончание войны. Но вышло иначе: союзники султана заверили его, что, если Россия не заключит мир на условии сохранения статус-кво, против нее двинутся британский флот и прусская армия.
В период зимнего затишья Потемкин и Суворов отправились в Петербург. Там между ними и произошел конфликт, совершенно искаженный биографами великого полководца. И виноват в нем был измаильский победитель.
ПОСЛЕ ИЗМАИЛА
[19] Доказательства см.: Лопатин В.С. Потемкин и Суворов. М., 1992. (Прим. авт.)