Еврейский вопрос Ленину: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Образ Ленина служил отличным подспорьем в деле русификации, новой линии в проводимом коммунистической партией культурном строительстве. В средней школе в обязательную программу были включены стихи о русском Ленине: школьник утверждался в мысли, что русский язык самый лучший и что быть русским — высокая честь. Футуристические стихи Маяковского, проникнутые левацким утопизмом, живописали Ленина на фоне международной революции вселенского размаха, центром которой была Россия. Поэзия Маяковского была удовлетворительной с идеологической точки зрения, но сложноватой стилистически. Партийным задачам вполне соответствовала поэтическая образность Николая Клюева, крестьянского поэта-традиционалиста, с его исконно русским Лениным, который у него выступает в роли старообрядца (со старообрядческими скитами на р. Керженец и с собранием респонсов «Поморские ответы»):

Но если такое видение Ленина глазами русского почвенника большевикам вполне подходило, Клюев как поэт был им совершенно чужд: в 30-е гг. он был арестован, сослан и расстрелян по ложному обвинению в антисоветской пропаганде.[151]

Тем не менее квазирелигиозное клюевское изображение Ленина прочно утвердилось в советской поэзии 1930–1970-х гг. Илья Авраменко, Семен Олендер, Николай Браун и Михаил Исаковский воспевали корневые русские черты Ленина: его любовь к русской природе, к необъятным российским просторам, его глубоко русское правдолюбие.[152] Советские поэты наперебой русифицировали Ленина. Николай Майоров изобразил Ленина русским мессией, воспламенявшим в сердцах людей эсхатологические мессианские упования. Алексей Сурков писал о нем: «Со дня его рождения — навеки / Бессмертной стала русская земля». Михаил Луконин называл Ленина «сыном России». Александр Гатов ликовал, что Ленин — «русский». В годы войны Николай Тихонов патриотически поднимал «знамя Ленина» над «русскими полками».[153] Попытка «обрусить» Ленина проявилась также в том, что теперь его картавость, его очаровательное грассирование исчезло с его литературных портретов — наоборот, акцент теперь ставился на его ярко выраженные скулы. Характерная картавость вызывала ассоциации с неправильным классом и с неправильной этнической принадлежностью (интеллигенцией и евреями), в то время как скулы выразительно указывали на пролетарские корни и евразийское происхождение.

Тщательно русифицируя Ленина, партийные власти также принимали меры, чтобы скрыть его этническую принадлежность. Институт марксизма-ленинизма запретил отдельным лицам и институтам публиковать документы о жизни Ленина без разрешения сверху. Документы, обнаруженные Елизаровой-Ульяновой, были признаны секретными, убраны в особую папку и отосланы в архив Центрального комитета, филиал Института марксизма-ленинизма. Книги и брошюры, содержавшие предварительные сведения о семействе Бланков, так никогда и не вышли из печати, не попали в книжные магазины или, наоборот, были изъяты из библиотек. Материалы для биографии Ленина, собранные в 1925 г. Александром Аросевым, знавшим о находках Елизаровой-Ульяновой, прошли строжайшую цензуру в Институте марксизма-ленинизма и появились без упоминаний о еврейских корнях Бланков. Тщательно документированная монография Ильи Зильберштейна «Молодой Ленин в жизни и за работой. По воспоминаниям современников и документам эпохи», уже находившаяся в 1929 г. в типографии, была конфискована и весь тираж (кроме двух-трех экземпляров) уничтожен. Западные публикации о генеалогии Ленина (вместе со многими другими публикациями о русских революционерах и социал-демократическом движении) направлялись прямиком в спецхран, куда доступ был открыт только тщательно отобранным и идеологически выдержанным исследователям, умеющим держать язык за зубами и произносить вслух только то, что дозволено.

Заткнуть рты дисциплинированным членам партии не представляло труда. Но остановить независимых от номенклатуры энтузиастов и поклонников Ленина, настойчиво искавших информацию о предмете их поклонения, было практически невозможно. В середине 30-х гг. тогдашняя литературная знаменитость Мариэтта Шагинян занялась разгадкой тайн ленинской генеалогии. Шагинян была неслыханно амбициозной, энергичной и плодовитой писательницей, и ее интеллектуальные достижения могли посрамить самых одаренных ее современников. В начале XX в. она была участницей антропософского общества, читала Рудольфа Штейнера, изучала эллинистическую философию и латинских отцов церкви, увлекалась идеями православного философа Сергея Булгакова.

Шагинян писала декадентские стихи, наполненные восточными мотивами, красочной эротикой и самопознанием сократического толка. Ее связывала долгая дружба с поэтами Серебряного века, такими как Валерий Брюсов, Зинаида Гиппиус, Дмитрий Мережковский и Марина Цветаева. Шагинян дружила с композитором Николаем Метнером и посвятила первую книгу стихов Сергею Рахманинову. В 1910-е гг. она училась в Гейдельбергском университете, с головой погружаясь в немецкую идеалистическую философию. Философские штудии придали ее романтической экзальтации и мистицизму особую одухотворенность, после чего ее вполне логично бросило в объятия большевистской революции.[154]

Русская революция 1917 г. стала для Шагинян божественным откровением; с жаром неофита она целиком отдалась марксизму, закаляя революционный энтузиазм в горниле идеалистической философии. Революция помогла раскрыться ее новым талантам, обнажив, впрочем, ее поразительную поверхностность, которой в некотором смысле она обязана своим спасением. Шагинян посвятила себя журналистике, работала для большевистских газет, писала о развитии промышленности и становлении советского пролетариата. Она гордилась тем, что Ленин восхищался ее статьями, и особо — тем, что он сказал об этом самому Сталину.[155]

В середине 20-х гг. Шагинян обратилась к прозе и прославилась благодаря сатирическому антибуржуазному фантастическому роману «Месс-Менд, или Янки в Петрограде», повествованию о классовой борьбе пролетариата на Западе, примитивной советской агитке, ныне напрочь забытой. Умело соединив поверхностность с интернационализмом, Шагинян в 1940–1950-е гг. опубликовала научные исследования о Гете, о финском эпосе «Калевала», о поэзии украинца Тараса Шевченко и о композиторе чешского происхождения Йозефе Мысливечеке. В 1960-е гг., когда ее выпустили из страны в творческую поездку, она возвратилась с путевыми заметками об Италии, Чехословакии, Голландии, Франции и Англии. Ее богатое наследие включает также учебные пособия по текстилю, геологии и множество газетных очерков по биологии, геологии, математике, физике, промышленным выставкам и ботанике. Всё это энергичные, живые тексты, полные неудовлетворенного любопытства и поразительной самоуверенности.[156]

Шагинян преклонялась перед Лениным и оставалась неколебимым ленинцем до последнего вздоха. Для нее марксизм был умозрительной теорией, верованием, а не критическим методом, и она всегда свято верила бессмертным идеям Ленина-Сталина, указавшим путь в светлое коммунистическое будущее. «Железная старуха/ Мариэтта Шагинян,/ Искусственное ухо/ Рабочих и крестьян…» — эта популярная эпиграмма 1960-х гг. высмеивала как ее застойный догматический марксизм 20-х гг., так и ее физическую (и не только) глухоту. Когда Ленин умер, Шагинян написала поэму, исполненную христианских метафор, отсылающих к идее окончательного спасения. Прежде чем приняться за серию романов о Ленине, она посвятила вождю мирового пролетариата несколько очерков. В этих очерках Шагинян тщательно воспроизвела, как по-разному, в зависимости от происхождения, национальности и классовой принадлежности, воспринимали Ленина знавшие его люди.

В 30-е гг. интерес к жизни вождя привел Шагинян в музей Ленина. Там ее смутило вот какое обстоятельство: экспонаты рассказывали либо о рождении Ленина, либо о его зрелых годах, когда он уже стал вождем революции. Его детские годы, семья, ранняя юность совершенно выпали из экспозиции. Шагинян решила, что музею явно недостает «живого чувства истории». Побуждаемая любопытством, она обратилась к литературе о Ленине и довольно скоро осознала, что представление о Ленине в художественной литературе топорно и недостоверно. Тогда она решила восполнить недостающее и рассказать о родителях Ленина, его детстве, возмужании и приобщении к марксизму; замысел состоял не столько в том, чтобы осмыслить Владимира Ленина как революционера, сколько в том, чтобы воссоздать атмосферу его семьи, школы и окружения.

Очеловечить Ленина — задача не только благородная, но и чрезвычайно трудная. Шагинян провела почти две с половиной зимы в Ульяновске (бывшем Симбирске), опрашивая об Ульяновых их бывших школьных друзей и коллег Ульянова-отца. Ей удалось разговорить стариков из Кокушкино, которые еще помнили д-ра Бланка и его дочерей. Она собрала все сколько-нибудь значимое о детстве Ленина, просмотрела тысячи газет, которые выписывали Ульяновы, прочитала десятки книг, которые читали родители Ленина, провела многие месяцы в архивах Казани, Самары и Астрахани. Со всем этим багажом — и с целым ворохом возникших вопросов — Шагинян отправилась к Надежде Крупской, вдове Ленина; к Марии Ульяновой, сестре; Дмитрию Ульянову, брату Ленина. Она сумела составить все собранные свидетельства в целостную картину жизни русской интеллигентной семьи из провинциального города на Волге.[157]

Замысел Шагинян был грандиозен: восстановить литературными средствами культурное окружение семьи Ульяновых, а также психологические и идеологические внутрисемейные трения, отразившие классовые столкновения в тогдашнем русском обществе. Она справедливо полагала, что чем глубже она погрузится в семейную историю, тем лучше. Происхождение семейства ее заинтриговало невероятно, но найти что-либо существенное о Бланках ей не удалось. В романе она вторит воспоминаниям ленинской сестры: Александр Бланк был «малоросс» (русский имперский термин для украинца). Впрочем, она использовала в романе и результаты собственных разысканий, касающихся генеалогии Николая Ульянова.

Шагинян обнаружила, что отец Ленина был русско-калмыцкого происхождения. Для Шагинян, с ее армянскими корнями и глубоко интернационалистскими убеждениями, это стало настоящим открытием. Оказывается, в Ленине соединились разные национальности! В 1937 г., прежде чем послать роман в журнал для публикации, Шагинян попросила ближайших ленинских родственников взглянуть на рукопись и поделиться с ней критическими замечаниями. Крупская ответила: «Читая Вашу рукопись, я почувствовала, насколько правильно подошли Вы к вопросу. Пожалуй, только опытный писатель может на основе изучения материалов дать картину той эпохи. Мне понравился не только Ваш замысел, но и сама рукопись…» Дмитрий Ульянов повторил нечто в том же духе, подчеркивая, что Шагинян обращалась к «воображению, чтобы создавать образы», но «не исказила исторические факты» и «создала достоверную картину жизни».[158] Казалось, роману уготован успех как у читателей, так и у властей.

Журнал «Красная новь» опубликовал роман Шагинян «Билет по истории» весной 1938 г. В течение нескольких месяцев раздавались только похвальные отзывы литературных критиков и некоторых высших партийных функционеров, включая Михаила Калинина, председателя Президиума Верховного Совета СССР. Все в один голос отмечали, что впервые книга о Ленине написана «живым, выразительным языком». И вдруг в конце лета отношение к роману неожиданно изменилось. Постановлением ЦК коммунистической партии от августа 1938 г. публикация романа Шагинян была названа идеологически враждебной. Шагинян позднее объясняла, что данная резолюция была результатом некоей публикации в немецкой газете, где появились расистские заявления в связи с новооткрытыми калмыцкими родичами Ленина. Скорее всего, Шагинян сделала такое заявление, чтобы оправдать позицию компартии и обвинить нацистов.

Вслед за постановлением ЦК, осуждающим роман, «Билет по истории» появился на повестке дня двух заседаний Президиума Союза писателей СССР. Шесть ведущих членов Союза раболепски подтвердили партийную оценку романа. Они заявили, что «вместо изображения социальной борьбы, вне которой невозможно дать правдивое изображение жизни семьи Ульяновых, Шагинян изолирует семью от больших социальных процессов и дает ее в мещанском и пошлом освещении». Шагинян дала себя увлечь псевдонаучному генеалогическому методу и дала «искаженное представление о национальном лице Ленина <…> гения человечества, выдвинутого русским народом и являющимся его национальной гордостью».[159]

Не удивительно, что функционеры из Союза писателей обвинили Шагинян в недостаточном внимании к вопросам классовой борьбы, доминирующему моменту в каноне социалистического реализма, одобренного партией в 30-е гг. в качестве ведущего направления советской литературы. В литературно-художественном произведении не могло быть избыточно изображенной классовой борьбы. А вот рассуждение о родословной было и новым, и избыточным. Тогда, по-видимому, впервые в советском документе Ленина назвали «национальной гордостью» русских, подразумевая, что никакая другая нация, кроме русской, не может претендовать на привилегию быть национальностью Ленина.

Шагинян и вся редакция «Красной нови» получили строгий выговор. Крупскую публично отругали за то, что она поддержала Шагинян. На Дмитрия Ульянова партия надавила, и он выступил с неуклюжим очерком, где порицал роман, который он расхваливал всего каких-то полгода до этих событий. Затем в течение 20 лет (до конца 1960-х гг.) Шагинян не могла добиться переиздания романа. Но даже после партийного пленума 1957 г., когда роман был реабилитирован, а постановление 1938 г. отменено, Шагинян не позволили говорить о наложенном в 1930-е гг. запрете. Людмила Скорино, друг писательницы и автор монографии о ее творчестве, не смогла даже коротко упомянуть, что Шагинян в 1930-е годы занималась многолетними фундированными исследованиями ленинской биографии.[160] Генеалогические находки Шагинян и последующий запрет ее романа уводили в потайной чулан коммунистического режима, охраняемого семью печатями: в архив.

Чистота крови под вопросом

Советским властям было отлично известно, что архивы хранят обширную информацию по истории социал-демократического движения. Власть предержащие догадывались, что эта информация взрывоопасна, она может подорвать репутацию большевистского режима и даже его стабильность. При Сталине все архивы перевели в ведение Главного архивного управления, которое являлось подразделением Министерства внутренних дел. В период между 1932 и 1962 г. архивы находились под строгим контролем органов. Собрания исторически и политически важных документов были полностью засекречены или переданы органам безопасности. Чем ближе ко времени Советов была эпоха, которой занимался ученый, тем меньше у него было шансов получить доступ к первоисточникам. А допуск к собраниям, открытым для изучения, был весьма ограничен.

Независимый исследователь не имел ни малейшей возможности добраться до первоисточников. Чтобы поработать в архиве, надо было сперва получить специальное разрешение от уполномоченного на то советского учреждения, которое, однако, не гарантировало доступ к нужным фондам. Снабженный всеми разрешениями и допуском в архив, исследователь мог получить только пять «единиц хранения» (папок с документами) в день. Под любым предлогом и в любую минуту архивное начальство могло запретить доступ к какому-нибудь документу, коллекции или фонду. При этом начальство регулярно информировало органы безопасности, какими документами интересовались читатели и какой организацией было выдано ходатайство. Сперва НКВД, а затем МГБ и КГБ постоянно следили за теми, кто пытался получить доступ к информации.

Когда пользователь получал доступ в архив, ему (или ей) не выдавали на просмотр любые документы из данного собрания, — выдавали только те, которые относились к его узко очерченной теме. Архивный служащий мог запросто написать на заявке: «Данный документ к вашей теме не относится» или же отказать под смехотворным предлогом «документ не найден». Исследователям приходилось бороться с бюрократизмом архивистов, доказывая, что указанные документы прямо или опосредованно относятся к теме исследования. Наконец, получив их в пользование, эти трудно добытые документы нельзя было копировать и цитировать полностью в своей работе. Сидящие на пропуске в читальный зал требовали, чтобы исследователь предоставил все сделанные им записи: при этом только часть документа разрешалось копировать — не весь целиком. В советских архивах копировальные машины не были предусмотрены, а тот, кто внес бы в читальный зал фотоаппарат, мог навсегда потерять право работать в архиве.

В конце 1950-х — начале 1960-х гг., в короткий период правления Никиты Хрущева, названный, с легкой руки Ильи Эренбурга, оттепелью, методы работы в архивах несколько изменились. В 1962 г. Главное архивное управление перешло в ведение Совета Министров СССР (с января 1991 г. — Кабинета Министров). Теперь гражданские власти, а не органы госбезопасности вели повседневный контроль за деятельностью архивов. Однако в действительности начавшаяся либерализация ужесточила методы государственного контроля. Например, чтобы отвадить массы любопытных, внезапно в эту эпоху заинтересовавшихся своей родословной и пытавшихся восстановить родственные связи с благородным или военным сословием, несколько сотен фондов, содержащих, к примеру, сведения об офицерах царской армии, были отделены от общего массива исторического и военного архивов и отправлены на вечное поселение в крохотный провинциальный городок Восточной Сибири.

В некоторых архивах сами работники из кожи вон лезли, используя свое ведомственное положение, пытаясь помешать исследователям получить нужные им документы. В некоторых случаях сотрудники госбезопасности или партийные деятели устанавливали особый контроль над собраниями исключительной важности. Так, например, случилось с собранием документов Михаила Булгакова в Отделе рукописей Государственной библиотеки им. Ленина. Так что единственным послаблением в связи с архивами оказалось то обстоятельство, что была снята формальная процедура допуска в архив. Как только исследователь получал ходатайство в архив из соответствующей советской институции с просьбой допустить его к определенным документам, руководство архива подтверждало этот допуск автоматически, не обращаясь к органам госбезопасности. Открытия последовали незамедлительно.

Осенью 1964 г. отставной военный Александр Петров, добровольный член наблюдательного совета при Государственном музее истории Ленинграда, пытался разыскать адрес дома, где родилась Мария Александровна Бланк. Поиск привел его к неожиданным результатам: он обнаружил множество служебных документов медицинского доктора Александра Бланка с детальным перечислением мест его службы от окончания Академии до конца карьеры. Петров также обнаружил документы о крещении братьев Бланков, сведения об их учебе в Санкт-Петербургской медико-хирургической академии, а также министерские отчеты об их назначениях на государственную службу.

Петров послал запрос относительно Бланков в Житомирский районный архив и немедленно сообщил о своем открытии Мариэтте Шагинян. Шагинян в то время было уже за 70. К этому времени она успела опубликовать три романа о Ленине. Сообщение о новонайденных документах она восприняла скептически. Идет ли в них речь об одном и том же человеке? Этот Александр Бланк где родился: в Житомире или в Староконстантинове? Она письменно выразила свои сомнения Петрову и намекнула ему, что, будучи доктором филологических наук, много времени провела в архивах, считает себя профессионалкой архивного дела, тогда как Петров — не более чем любитель.

Расстроенный Петров ответил: «У меня есть одно звание — коммунист с гражданской войны. Профессия — техник, значит — точность. Не терплю враньё в печатном слове…». Иными словами, что он коммунист еще со времен гражданской войны, что при своем техническом образовании отдает себе отчет в том, что такое научная точность, и что сам не терпит приблизительности и на дух не переносит брехню в научных публикациях. Он пригласил Шагинян приехать в Ленинград — посмотреть документы и убедиться воочию.[161]

Так Шагинян и поступила: приехала в Ленинград, изучила документы и поняла, что в них речь идет об одном и том же человеке. У нее не осталось и тени сомнения: Александр Бланк был крещеным евреем, родившимся в Староконстантинове; Мошко Бланк был ему отцом; Мария Бланк, мать Ленина, была ему дочерью. В январе 1965 г. Вера Меламедова, начальница одного из секторов Ленинградского исторического архива, помогла Шагинян снять копии с документов, однозначно свидетельствовавших о том, что братья Бланк были приняты в Медикохирургическую академию. Эти документы она взяла с собой в Москву.[162] Тем временем Петров записал в дневнике, из осторожности избегая фамилий: «Нам (т. е. мне и Шагинян) могут «заштопать рот» с дедом. Страшно!»

Дальнейшие события подтвердили его правоту. В феврале 1965 г. Михаил Штейн, ленинградский преподаватель экономики из Индустриального техникума, также выбил ходатайство, предоставлявшее ему доступ к архивным материалам. Приступив к работе в ленинградских архивах, Штейн обнаружил несколько документов о Бланках. Как и Петров до него, Штейн сообразил, что дальнейшие разыскания следует вести в Житомире. Он обратился к Давиду Шмину и Евгении Шехтман, соответственно — директору и старшему архивисту Житомирского областного архива — с просьбой помочь ему в поиске сведений о Бланках. Шмину и Шехтман удалось найти новые документы, содержавшие любопытные сведения о Мошко Бланке. Они нашли подробное описание пожара в Староконстантинове, а также обвинение староконстантиновской общины против Мошко.

Вдохновленный этими находками, Штейн также обращается к Шагинян, зная о ее давнем интересе к этой теме. Шагинян, которую Петров уже убедил в еврейском происхождении Бланков, ответила 7 мая 1965 г. из Ялты: «Я смотрю на понятие национальность абсолютно как Вы, т. е. не придаю ему ни малейшего значения, кроме фактического и исторического. Но напоминаю Вам, что моя книга “Семья Ульяновых” была изъята на 22 года, а я за нее порядком пострадала из-за того, что открыла калмыцкое прошлое в роде отца и этим воспользовались фашистские немецкие газеты в 1937 г.»[163]

Оттепель раскрепостила воображение советской интеллигенции. Охотившиеся за архивными документами во что бы то ни стало пытались сделать свои находки публичным достоянием, пренебрегая осторожностью и забыв о том, что власть начеку. Штейн подготовил статью о д-ре Александре Бланке, дедушке Ленина, и отослал ее в медицинский журнал. Шмин и Шехтман сообразили, что нашли уникальные документы о родственниках Ленина с материнской стороны, и сообщили о своих открытиях начальнику идеологического отдела Житомирского райкома партии и своему начальству в администрацию Центрального исторического архива Украины.

[151] О поэзии Клюева см. /. Alexander Ogden. Overcoming the Destruction of Peasant Russia: The Epic Impulse in Nikolai Kliuev Epic Poetry. Enemies of the People: The Destruction of Soviet Literary, Theater, and Film Arts in the 1930s. Evanston. II.: Northwestern University Press, P. 53–74.

[152] Кондратьева 3. ред. Стихи о Ленине. М.: Художественная литература, 1969. С. 17–20, 27, 38,161. Ленин в советской поэзии. Сост., подгот. текстов и примеч. Р.Б. Вальбе и др. Л.: Сов. писатель, 1970. С. 418–419, 487, 488, 605–608, 643.

[153] Ленин в советской поэзии. Сост., подгот. текстов и примеч. Р.Б. Вальбе и др. Л.: Сов. писатель, 1970. С. 418–419, 487, 488, 605–608, 643.

[154] Шагинян М. Человек и время; история человеческого становления. М.; Художественная литература, 1980. С. 238–239, 251–325, 451–438, 558,611–612.

[155] Шагинян М. Собрание сочинений. Т. 5. М.: Художественная литература, 1988. С. 702–703.

[156] О резко критической оценке М. Шагинян, см. Лившиц М. Дневник Мариэтты Шагинян // Новый мир. 1954. № 2. С. 206–231; умеренно критический, см. Shepherd D. Facts versus Figures: Marietta Shaginyan // Shepherd D. Beyond Metafiction: Self-Consciousness in Soviet Fiction. Oxford: Clarendon, 1992. P. 64–89.

[157] Гольдина P.C. Ленинская тема в творчестве Мариэтты Шагинян. Ереван: Aiastan, 1969. С.33–36,46–47, 53–69; Скорино А.И. Мариэтта Шагинян — художник: жизнь и творчество. М.: Советский писатель, 1981. С. 285 298; Щедрина Н.М. Лениниана Мариэтты Шагинян. М.: Просвещение, 1984. С. 29–30.

[158] Шагинян М. Собрание сочинений. Т. 5. С. 684, 721.

[159] Документы, опубликованные в «Изъятие… произвести без оставления копий»… / Вступ. статья, комментарии и подг. публикации Бондаревой Т.И и Живцова Ю.Б. // Отечественные архивы. 1992. № 4. С. 70–71.

[160] Упоминание этой темы см. Скорино Л.И. Мариэтта Шагинян — художник: жизнь и творчество. М.: Советский писатель, 1981. С. 285. Сн. 2.

[161] См. собрание документов из архива Петрова А. // Иванова ИИ и Штейн М.Г. К родословной Ленина: История одной находки // Из глубины времен. СПб., 1995. Т. 1. С. 47.

[162] Абрамова О., Бородулина Г., Колоскова Т. Между правдой и истиной. С. 24–26.

[163] О письмах М. Шагинян к М.Г. Штейн см. Иванова Н.И. и Штейн М.Г. К родословной Ленина. С. 36.