Поль и Виргиния. Индийская хижина: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Между тем мы шли за ним, шаг за шагом, боясь какого-нибудь пагубного следствия возбужденности его рассудка. Мать и госпожа де-ла-Тур просили его в самых нежных выражениях не увеличивать их горя своим отчаянием. Наконец последней удалось успокоить его, называя именами, наиболее способными поднять его надежды. Она называла его сыном, дорогим своим сыном, зятем своим, тем, кому она предназначает дочь. Она уговорила его вернуться в дом и принять немного пищи. Он сел за стол вместе с нами, рядом с тем местом, которое занимала подруга его детства, и, словно она еще была здесь, он обращался к ней и предлагал ей блюда, которые были, как он знал, наиболее приятны ей; но едва лишь он замечал ошибку, как принимался плакать. В следующие дни он собрал все, что лично ей принадлежало, — последние букеты, которые она носила, кокосовую чашку, из которой она обычно пила, и, словно эти оставшиеся вещи друга были величайшими драгоценностями мира, он целовал их и носил на груди. Амбра не дает аромата слаще тех предметов, к которым прикасалось любимое существо. Наконец, видя, что его горе увеличивает горе матери и госпожи де-ла-Тур и что нужды семьи требуют постоянного труда, он принялся с помощью Доминга поправлять сад.

Вскоре этот молодой человек, безразличный, как креол, ко всему, что делается на свете, попросил меня научить его читать и писать, дабы он мог переписываться с Виргинией. Он захотел затем учиться географии, чтобы составить себе понятие о стране, куда приедет она, и истории, чтобы знать нравы общества, среди которого она будет жить. Равно усовершенствовался он в земледелии и в искусстве хорошо разбивать самый неправильный участок земли, — все это давалось ему любовью. Нет сомнения, что наслаждениям, к которым стремится эта страсть, пылкая и беспокойная, обязаны люди большей частью наук и искусств; а из отсутствия их родилась философия, которая учит утешаться во всем. Так природа, сделав любовь связью всех существ, поставила ее первым двигателем наших обществ и возбудителем наших познаний и наслаждений.

Полю пришлось не особенно по вкусу изучение географии, которая, вместо того чтобы описывать природу каждой страны, дает нам лишь политические деления. История, и в особенности история современная, точно так же мало интересовала его. Он видел в ней лишь общие и периодические бедствия, которых причины он не постигал, войны без повода и цели, темные интриги, безличные народы и бесчеловечных властителей. Он предпочитал чтение романов, которые, занимаясь прежде всего чувствами и стремлениями людей, говорили ему иногда о положениях, сходных с его собственными. Оттого ни одна книга не доставила ему такого удовольствия, как «Телемак» своими картинами сельской жизни и природных страстей сердца человеческого. Он читал матери и госпоже де-ла-Тур те ее места, которые наиболее поразили его; при этом его волновали трогательные воспоминания, голос прерывался и слезы текли из глаз. Ему казалось, что в Виргинии есть достоинство и разумность Антиопы и несчастия и нежность Эвхарисы. С другой стороны, он был подавлен чтением модных наших романов, с их распущенными нравами и суждениями; а когда он узнал, что в этих романах дано истинное изображение европейского общества, он стал опасаться — не без некоторого разумного основания, — как бы Виргиния не испортилась там и не позабыла его.

Действительно, более полутора лет прошло, а госпожа де-ла-Тур не получала известий ни от тетки, ни от дочери; она лишь узнала стороною, что последняя благополучно прибыла во Францию. Наконец она получила с кораблем, который плыл в Индию, посылку и письмо, собственноручно написанное Виргинией. Несмотря на осторожность своей милой и снисходительной дочери, она поняла, что та очень несчастна. Это письмо так хорошо рисовало ее положение и характер, что я запомнил его почти дословно:

Поль был очень удивлен тем, что Виргиния совершенно не упоминала о нем, — она, которая не забыла в напоминаньях своих дворовую собаку; но он не знал, что, как бы длинно ни было письмо женщины, оно всегда говорит о наиболее дорогом лишь в конце.

В приписке к письму Виргиния обращала особенное внимание Поля на два сорта семян — фиалок и скабиоз. Она дала ему несколько указании о характере этих растений и о наиболее пригодной для их посева местности. «Фиалка, — сообщала она ему, — дает маленький темнолиловый цветок, который любит прятаться под кустарниками; но по его прелестному запаху его можно скоро найти». Она просила посеять его на берегу ручья, у подножья ее покоса. «Скабиоза, — прибавляла она, — дает красивый цветок, бледноголубой или черный с белыми крапинами. Она как будто в трауре. Ее зовут поэтому также вдовьим цветком. Она любит жесткую и открытую ветрам почву». Она просила посеять скабиозу на том утесе, где она говорила с ним ночью в последний раз, и назвать этот утес, во имя любви к ней, утесом Прощания.

Она положила эти семена в маленький кошелек, очень просто связанный, но показавшийся Полю бесценным, когда он заметил буквы П и В, переплетенные между собой и сделанные из волос, в которых он по красоте узнал волосы Виргинии.

Письмо этой чувствительной и добродетельной девушки заставило пролить слезы всю семью. Ее мать ответила от имени всех, чтобы возвращение или дальнейшее пребывание во Франции она ставила в зависимость лишь от своего желания; она заверила ее, что они все потеряли лучшую часть своего счастия со времени ее отъезда; что же касается, в частности, лично ее, то она безутешна.

Поль написал ей очень длинное письмо, где обещал, что сделает сад достойным ее и соединит растения Европы и Африки подобно тому, как она сплела их имена в своей работе. Он посылает ей плоды кокоса с ее ручья, которые достигли совершенной зрелости. Он не прибавляет к этому, — писал он, — никаких других плодов острова, для того чтобы желание увидеть все это побудило ее быстрее вернуться. Он умолял ее возможно скорее склониться на горячие просьбы семьи, и в особенности на его собственные, ибо отныне у него не может быть никакого счастия вдали от нее.

Поль тщательно посеял европейские семена, в особенности фиалки и скабиозы, чьи цветы, казалось, имели некоторое сходство с характером и положением Виргинии, которая так особенно поручала ему их; но оттого ли, что они выветрились по дороге, оттого ли, скорее, что климат этой части Африки неблагоприятен для них, он вырастил их лишь в небольшом количестве, да и оно не достигло полного расцвета.

Между тем зависть, которая обычно опережает человеческое счастие, особенно во французских колониях, распространила по острову слухи, очень встревожившие Поля. Люди с корабля, которые привезли письмо Виргинии, уверяли, что она выходит замуж: они сообщили имя того придворного вельможи, который должен был на ней жениться; некоторые даже говорили, что дело уже совершилось и что они сами тому были свидетелями. Сначала Поль оставлял без внимания новости, привезенные купеческим кораблем, который часто распространяет ложные известия на своем пути. Но так как многие жители острова из лживой жалости поспешили выразить ему свое сожаление по поводу такого события, он начал понемногу верить этому. К тому же по некоторым романам, прочитанным им, он видел, что измена считалась пустяком; а так как он знал, что эти книги дают достаточно верное изображение европейских нравов, то боялся, как бы дочь госпожи де-ла-Тур не развратилась там и не позабыла прежних своих обещаний. Его знания уже делали его несчастным. Окончательно же усилило его опасения то, что много кораблей пришло сюда из Европы в течение шести месяцев и ни один не привез вестей от Виргинии.

Этот несчастный молодой человек, предоставленный всем волнениям своего сердца, часто навещал меня, чтобы подтвердить или рассеять свои тревоги с помощью моего знания света.

Я живу, как уже говорил вам, на расстоянии полуторы мили отсюда, на берегу маленькой речки, которая течет вдоль Длинной Горы. Там одиноко провожу я свою жизнь, без жены, без детей и без рабов.

После редкого счастия найти подругу, которая вполне подходила бы к нам, наименее несчастное состояние жизни — это, без сомнения, жизнь в одиночестве. Всякий, кому пришлось много выстрадать от людей, ищет уединения. Поэтому весьма примечательно, что все народы, несчастные в своих воззрениях, нравах или правительствах, создали многочисленные слои граждан, всецело посвятивших себя уединению и безбрачию. Таковы были египтяне в пору упадка, греки времен падения Римской империи; таковы в наши дни индейцы, китайцы, нынешние греки, итальянцы и бо́льшая часть восточных и южных народов Европы. Уединение отчасти возвращает человека к природному счастью, удаляя от него общественные бедствия, присущие нашим обществам, разделенным столькими предрассудками; душа находится в постоянном возбуждении, в ней постоянно сталкиваются тысячи мнений, бурных и противоречивых, которыми члены честолюбивого и презренного общества стараются поработить друг друга. Но в уединении она покидает эти чуждые иллюзии, которые смущают ее. Она вновь обретает сознание самой себя, природы и творца своего. Так мутная вода потока, опустошающего окрестности, низвергшись в какой-нибудь небольшой водоем, отдаленный от ее течения, осаждает ил на дно своего ложа, обретает первоначальную чистоту и, став прозрачной, отражает вместе с берегами своими и зелень земли и лазурь небес. Уединение восстанавливает и телесное и душевное равновесие. Как раз среди отшельников встречаются люди, которые достигают наибольших пределов жизни. Таковы брамины Индии. И я считаю уединение настолько необходимым для счастия даже в свете, что мне кажется невозможным испытать долгое наслаждение каким бы то ни было чувством или основать свое поведение на каком-либо твердом принципе, если не создать себе внутреннего уединения, откуда воззрения наши выходили бы наружу крайне редко и куда чужое не проникало бы никогда. Я этим вовсе не хочу сказать, что человек должен жить совершенно один: он связан со всем человеческим родом общими нуждами; следовательно, он должен отдавать часть работы своей людям; наконец, у него есть обязанности и по отношению к природе. Но так как бог дал каждому из нас органы, в совершенстве приспособленные к стихиям шара, на котором мы живем, ноги — для земли, легкие — для воздуха, глаза — для света, так что мы не можем изменить их назначения, — то он оставил для одного себя, который есть творец жизни, сердце — главный орган ее.

Итак, я провожу жизнь вдали от людей, которым хотел служить и которые преследовали меня. После того как я объездил бо́льшую часть Европы и некоторые области Америки и Африки, я поселился на этом острове, мало населенном, прельстясь его мягким климатом и уединенностью. Хижина, которую я выстроил в лесу под деревом, небольшое поле, возделанное моими руками, речка, протекающая у моей двери, удовлетворяют вполне мои потребности и стремление к счастию. К этим радостям я прибавлю несколько хороших книг, которые учат меня, как стать лучше. Они также заставляют служить моему счастию тот мир, который я покинул: они рисуют мне картины страстей, делающих такими несчастными насельников его; и когда я сравниваю их удел с моим, они позволяют мне наслаждаться счастием отрицательным. Подобно человеку, спасшемуся от кораблекрушения на скале, я созерцаю из своего уединения грозы, которые разражаются в остальном свете; мой покой даже усиливается при отдаленном шуме бури. С тех пор как люди не стоят больше у меня на пути, а я — у них, я перестал ненавидеть их; я их жалею. Если я встречаю какого-нибудь несчастливца, я стараюсь помочь ему советами, подобно тому как прохожий, на берегу потока, протягивает руку, несчастному, который тонет. Но обычно лишь невинность внимала моему голосу. Природа тщетно зовет к себе остальных людей; каждый из них представляет ее себе такой, какою ее изображают его собственные страсти. Он преследует всю свою жизнь этот обманчивый призрак, который заставляет его блуждать, и жалуется небу на ошибку, в которой он сам виноват.

Среди многочисленных несчастливцев, которых я не раз пытался вернуть к природе, я не встретил ни одного, который не был бы опьянен собственными страданиями. Сначала они слушали меня со вниманием, в надежде, что я помогу им достичь славы или богатства; но, видя, что я хочу лишь научить обходиться без этого, они находили, что я сам жалок, ибо не стремлюсь к их несчастному счастию; они хулили уединенную мою жизнь; они утверждали, что лишь они одни полезны людям, и старались вовлечь меня в свой водоворот. Но если я общаюсь с целым светом, я ведь не отдаю себя никому. Нередко я сам служу себе уроком. В спокойствии настоящего я обозреваю былые волнения моей жизни, которые мне казались такими ценными, — покровительство, богатство, положение, страсти и воззрения, из-за которых борются на всей земле. Я сравниваю всех этих людей, которые на моих глазах оспаривали друг у друга с яростью эти химеры и которых уже нет, с волнами моей речки, которые разбиваются, пенясь, о скалы русла и исчезают, чтобы не вернуться никогда. А меня, — меня спокойно влечет течение времени к океану грядущего, у которого нет берегов; и, созерцая действенную гармонию природы, я подымаюсь к ее творцу и надеюсь на лучший удел в ином мире.

Хотя из моего убежища, расположенного среди леса, нельзя заметить то множество предметов, какое видно нам с возвышенности, где мы сейчас находимся, все же и там есть привлекательные места, в особенности для человека, который, как я, любит скорее уходить в себя, нежели изливаться наружу. Речка, которая бежит у моей двери, пересекает по прямой линии лес, так что образует длинный канал, затененный деревьями с разнообразнейшей листвою: тут и татамаки, и леса черного дерева, и то, что именуется здесь яблочным и оливковым лесом; кущи пальм возносят здесь и там голые свои стволы, вышиною более ста футов, увенчанные купой листьев, и кажутся, поверх других деревьев, лесом, выросшим на другом лесе. Тут же лианы разных пород, переброшенные с дерева на дерево, образуют то арки из цветов, то длинные завесы зелени. Ароматный запах исходит от большинства этих деревьев, и их благовоние так впитывается даже в одежду, что человека, который шел через лес, узнаешь по запаху еще по прошествии нескольких часов. В пору цветенья можно подумать, что они покрыты снегом. К концу лета много пород иноземных птиц, руководимых непонятным инстинктом, прилетают сюда из чужих стран, из-за обширных морей, чтобы собирать зерна растений этого острова, и противополагают яркость своих красок зелени деревьев, потемневшей на солнце. Таковы, между прочим, попугаи разных пород и сизые голуби, которых именуют здесь голландскими голубями. Обезьяны, коренные обитатели этих лесов, играют в темных ветвях, на которых они выделяются своей серой или зеленоватой шерстью и совершенно черной мордой: одни из них висят на хвосте и качаются в воздухе, другие прыгают с ветки на ветку, держа детенышей в объятиях. Никогда смертоносное ружье не пугало здесь этих мирных детей природы. Здесь слышатся лишь крики счастия, неведомое воркование и щебет каких-нибудь птиц из южных стран, повторяемые вдали эхом лесов. Речка, что бежит, клокоча, по каменистому ложу меж деревьев, отражает там и тут в своих прозрачных водах почтенные их громады зелени и тени, равно как игры счастливых обитателей их; за тысячу шагов отсюда она падает с выступов утесов и образует в своем падении ровную, как стекло, водяную скатерть, которая, падая, разбивается клоками пены. Тысячи смешанных шумов исходят от гулких ее вод, и, разнесенные ветрами по лесу, они то уносятся вдаль, то разом приближаются и оглушают, как звон соборных колоколов. Воздух, беспрерывно освежаемый движением вод, поддерживает на берегах этой реки, вопреки летнему зною, зелень и прохладу, какую редко можно найти на этом острове даже на вершинах гор.

На некотором расстоянии отсюда есть утес, который достаточно отдален от водопада, чтобы шум его вод не оглушал, и в то же время достаточно близок, чтоб можно было наслаждаться его видом, свежестью и рокотом. Мы иногда ходили в сильную жару обедать в тени этого утеса — госпожа де-ла-Тур, Маргарита, Виргиния, Поль и я. А так как Виргиния всегда обращала на общее благо даже самые обыкновенные свои поступки, то она не съедала на воле ни одного плода без того, чтобы не посеять косточек или семян. «Из них вырастут деревья, — говорила она, — которые дадут плоды свои какому-нибудь путнику или хотя бы птице».

И вот однажды, съев папайю у подножья того утеса, она посадила там семена этого плода. Вскоре из них выросло несколько деревьев, среди которых одно оказалось плодоносным. Это дерево ко времени отъезда Виргинии было не выше ее колена; но так как оно растет быстро, то спустя два года оно достигало уже двадцати футов вышины, и ствол его в верхней своей части был окружен несколькими рядами спелых плодов.

Поль, случайно придя на это место, преисполнился радости, видя, какое большое дерево выросло из маленького зерна, посеянного при нем подругой; в то же время он был охвачен глубокой грустью перед этим свидетельством ее долгого отсутствия. Предметы, которые мы видим постоянно, не дают нам представления о быстроте жизни нашей; они старятся вместе с нами незаметной старостью; но те, которые мы внезапно видим снова, потеряв их из виду на несколько лет, показывают нам быстроту, с которой утекает река наших дней. Поль был так же изумлен и смущен при виде этого большого дерева, отягченного плодами, как путешественник, который после долгого отсутствия на родине не находит там более современников и видит, что дети, которых он покинул еще у груди, стали сами отцами семейства. Поль то хотел срубить его, так как оно слишком заставляло его чувствовать долготу времени, прошедшего со дня отъезда Виргинии; то, глядя на него как на памятник ее добрых дел, целовал его ствол и обращался к нему с речами, полными любви и упреков. О, это дерево, чье потомство живет еще в наших лесах! Я сам смотрел на него с большим вниманием и почтением, чем на триумфальные арки римлян. Пусть же природа, каждодневно разрушающая памятники честолюбия царей, умножит в наших лесах памятники добрых дел молодой и бедной девушки.

Под этим-то деревом я всегда мог встретиться с Полем, когда он приходил в мою сторону. Как-то раз я нашел его там в глубокой печали, и у меня произошел с ним разговор, который я передам, если только я не наскучил вам своими длинными рассуждениями, извинительными в мои годы и моей последней дружбе. Я передам его вам в виде диалога, дабы вы могли судить о здравом смысле этого молодого человека; вам будет нетрудно отличить нас друг от друга по смыслу его вопросов и моих ответов.

Он сказал мне:

«Мне очень грустно. Мадемуазель деда-Тур уже два года и два месяца как уехала, и уже восемь с половиною месяцев она не дает о себе никаких вестей; она богата, я беден; она забыла меня. Мне самому хочется уехать. Я отправлюсь во Францию служить королю, составлю там себе состояние, и тетушка девицы де-ла-Тур выдаст за меня свою племянницу замуж, когда я стану знатным вельможей.

С т а р и к

Друг мой! Не говорили ли вы мне сами, что вы человек безродный?

П о л ь

Моя мать сказала мне это, а сам я не знаю, что это значит. Я никогда не замечал, чтобы это лишало меня чего-нибудь такого, что есть у других, или дало другим больше, чем мне.

С т а р и к

Незаконное происхождение закроет вам во Франции пути к высшим должностям. Даже более: вы не можете быть приняты ни в одно знатное сословие.

П о л ь