Рыцарь ночного образа: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Итак, милая моя, — сказал он, всегда обращаясь к девушкам с легкой нежной фамильярностью, как старший брат, — вы сказали одну вещь, которая меня немного беспокоит, вы, наверное, догадываетесь, что я имею в виду. Почему вы упомянули про «диких собак»?

Девушка перестала улыбаться.

— Ах, это, — сказала она. Потом встала из-за стойки и пошла в сторону двери, ее лицо казалось покрасневшим, а движения — немного дергаными.

— Вы куда? — спросил Билли.

— Домой, — ответила девушка. — Думаю, мне не нужна работа, где меня будут в чем-то подозревать!

— Спокойнее, спокойнее, — сказал Билли. — Мы еще ни о чем не договорились. Я просто был немного удивлен, потому что вы знаете что-то, что я знаю только от людей, очень близко связанных с Проектом, и вам незачем взрываться и считать, что я понапрасну подозреваю вас.

Он подошел к дверям. Девушка пыталась открыть их, но Билли прислонился к ним, и она не смогла этого сделать.

Снова девушка посмотрела ему прямо в глаза.

— Так вы думаете, мне можно доверять, или вы так не думаете? — резко потребовала она ответа.

— Доверять? Да я заложу все свои деньги до последнего цента за одну такую улыбку, — сказал Билли, — за чудесную открытую и честную улыбку и за ваши по-детски голубые глазки! Давайте — отойдите от этой двери, вернитесь на свое место, и… Генри! — крикнул он повару-негру на кухне.

— Генри, — крикнул он, — как насчет свеженького кофейку? Принеси нам две чашечки, а мне — еще и кусочек яблочного пирога!

Билли Спанглер был сама благожелательность, он расплылся в улыбке херувима и стал похож на пухленького нежненького ангелочка из добросердечного богонравного чистого ангельского племени.

Девушка послушалась. Да и кто бы смог отказать? Она села на свое место и приоткрыла рот, так что Билли мог смотрен, прямо в его кораллово-розовую внутренность, такую же влажную и чистую, как и у него. Сознательно — в этот момент — он поймал себя на мысли о французском поцелуе, и когда перед ним поставили кофе и пирог, Билли Спанглеру пришлось уже класть ноги одну на другую. Но девушка не переставала улыбаться и не закрывала своего рта, пока Билли не спросил, какой размера униформа ей нужна. Только тогда она закрыла рот на какой-то момент, чтобы сказать:

— О, значит, у меня есть работа?

Естественно, она у нее была…

Совершенно внезапно в начале февраля в городе Гевиннере произошел взрыв преступности, прервавший долгий период затишья: за все предшествующие годы не было отмечено ни одного правонарушения серьезнее, чем кража артишока из овощного магазина. Первым свидетельством преступной волны явилось обнаружение бумажника, вывернутого наизнанку и брошенного на одной из аллей. Это стало первым случаем чего-то вроде эпидемического сифилиса, потому что в последующие ночи число выпотрошенных бумажников резко возросло — сначала до двадцати, потом до сотни. Преступления были проведены безупречно. По меньшей мере половиной жертв были одинокие патрульные, на которых нападали во время их ночных рейдов по пустынным городским улицам, и никто из них не мог дать вразумительного отчета о том, что же происходило. Они не видели и не слышали ничего, что вызывало хотя бы малейшее подозрение, пока не получали нокаутирующий удар, всегда — в затылок, иногда с такой силой, что проламывался череп. «Как будто большая черная кошка прыгнула на меня», — утверждал один из них, и это утверждение послужило основанием приписать все это банде «Черная кошка». Другими жертвами были рабочие, возвращавшиеся домой после ночных смен Проекта. Первое время рабочие, которые возвращались на машинах, нападениям не подвергались, и поэтому был выпущен приказ, запрещавший пешеходам появляться на улицах Гевиннера после восьми вечера. Но сразу после выхода этого приказа вдоль обочин в жилых районах было найдено несколько рабочих в бессознательном состоянии, сидевших за рулем своих машин, причем все ценное с них было снято. После этого был издан приказ, что ни одна частная машина не может появляться на улицах ночью, если в ней меньше двух пассажиров, силы полиции увеличили в десять раз, а улицы осветили гигантскими лампами, придававшими всему, что они освещали, призрачный зеленоватый цвет. Криминальные эксперты наводнили город. На улицах расклеили гигантские листовки о мерах предосторожности, которые следовало предпринимать работающим на Проекте по ночам: ехать только по центру улиц… притормаживать, но не останавливаться на перекрестках… придерживаться одной скорости — 25 миль в час в деловой части и 40 миль в час в жилых районах… по возможности придерживаться главных улиц… ни при каких обстоятельствах никого не подсаживать, и т. д. В конце февраля было собрано совещание, на котором комитет по расследованию объявил, что главой банды «Черная кошка» является никто иной как глава полиции. Эта ошеломляющая информация не была предоставлена прессе, но слухи о ней просочились, и эффект, который они произвели на гражданское население, был достаточно деморализующим. Ночная жизнь в городе стала похожа на непрерывный киносеанс из жизни Дикого Запада, пока все полицейские силы не были переселены в Стан Спокойствия, и их не заменили правительственные агенты в бронемашинах. После этого, по крайней мере с виду, город и Проект вернулись к прежнему упорядоченному образу жизни. Рекордное число вновь обращенных было зарегистрировано во всех церквях, и оптимисты на амвонах поспешили объявить волну преступлений, ныне взятую под контроль, «последним деянием дьявола».

Гевиннер Пирс больше всего любил время между полуночью и рассветом, когда не спала только ночная смена Проекта. Из окна своей башни при потушенном свете он наблюдал до тех пор, пока не замечал, что Билли Спанглер закрывает автокафе и возвращается домой в своем аккуратном зеленом двухместном автомобильчике. Тогда Гевиннер начинал готовиться к выходу. Тепло он не одевался. Он предпочитал ощущение холода, позволявшее ему осознавать самоподдерживающуюся жизнь в своем теле. Холодный воздух заставлял его двигаться быстрее, бодрее, поэтому выходил он одетым очень легко. Самое теплое, что он надевал на свои ночные вылазки, был темно-синий смокинг из шелкового габардина. Перед тем как облачиться в него, Гевиннер принимал ванну и намазывался, как невеста, стоя в своей душевой посреди лабиринта зеркал, освещенных рассеянным светом. Он опрыскивал все тело одеколоном с сосновым запахом, слегка припудривал его. Его носки были из тончайшего шелка, а туфли весили не больше, чем пара перчаток. Капли кристаллина снимали с его глаз малейшие следы усталости, щетка полировала безупречную эмаль его зубов, а вяжущие растворы обеспечивали его рту и гортани свежесть и полное отсутствие запаха. Часто его ритуал подготовки включал в себя и внутреннюю промывку с помощью специальной клизмы, сначала теплым раст вором, потом холодным, поскольку Гевиннер не переносил мысли об остатках каловых масс в нижнем отделе своего кишечника. Он носил единственное металлическое украшение — персидскую монету, очень древнюю, на серебряной цепочке. Ему нравилось ее холодное прикосновение к его груди и соскам. Это было как владение тайной, а больше всего на свете Гевиннер любил владеть тайнами и умел хранить их. У него была некая романтическая идея, что когда-нибудь, вселенской ночью, он найдет подходящего человека, которому подарит эту монету. Этот человек пока найден не был, и оставалась немного печальная, но вполне приемлемая возможность, что поиски будут продолжаться вечно, ну а пока персидская монета служила волнующим напоминанием о том, что ночь — это поиски.

Раз или два, еще в самом начале его пребывания в городе, к нему подходили патрульные, просили у него документы. Теперь они знали его, знали Гевиннера и знали кадиллак Вайолет. Они могли строить догадки о тайне этих ночных вылазок, но никогда не вмешивались, такова была власть имени, которое он носил, и странная пугающая аура его личности.

Ночные вылазки Гевиннера не выходили за определенные рамки. Очень тихо, почти на пять миль в час медленнее, чем официальный предел скорости, установленный муниципалитетом, он ездил по главным улицам города, и когда он останавливался на перекрестках, казалось, что он кого-то высматривает. Все окна и двери были без света и крепко заперты. Каждые три-четыре квартала он проезжал патрульного, и тот бросал на него всего один быстрый взгляд, который Гевиннер неизменно возвращал легчайшим кивком, как будто он был инспектором, выполняющим обычную проверку наличия патрульных на своих местах. Доезжая до конца главной авеню, он поворачивал свой кадиллак (теперь полностью предоставленный в его распоряжение) направо и ехал по улице новых, совершенно одинаковых колледжей, возведенных Проектом. Эта улица заканчивалась у школьного стадиона, и здесь Гевиннер всегда ненадолго останавливался. Иногда он оставался в машине, невдалеке от открытых ворот стадиона, и делал несколько затяжек сигаретой, которую немедленно гасил, как только автомобиль снова отправлялся в путь. Но иногда он выходил из машины и шел к фонтанчику с питьевой водой, находившемуся в центре стадиона. Казалось, что он пил, хотя никогда вода не касалась его губ. Он стоял у фонтанчика одну-две минуты и смотрел в сторону неосвещенных мест для зрителей, которые редко бывали совершенно пустыми. Его глаза скользили по всей длине открытых скамеек, пока огонек горящей сигареты в каком-нибудь месте не выдавал присутствие еще одного визитера. Гевиннер вынимал тогда из кармана пальто — никогда не надеваемого, но всегда перекинутого через руку — белый шарф, расправлял его и укладывал на бетонную скамейку, стоявшую рядом с фонтанчиком. После чего садился и ждал. Нельзя сказать, что таковы были традиции этого места — поскольку все подобные места имеют свои любопытные традиции — и частенько ожидание Гевиннера было тщетным. Если нетерпение его росло, но надежда еще сохранялась, он вынимал серебряную зажигалку и сигарету. Он держал пламя зажигалки прямо перед своим лицом, считая до десяти, не закуривая, а только держа пламя у кончика носа. Потом он еще немного ждал, и иногда медленно, крадучись, тот, кто светил сигаретой вдали, появлялся со стороны зрительских мест и приближался к фонтанчику. Когда до фонтанчика ему оставалось несколько метров и Гевиннер мог разглядеть фигуру полностью, он или резко вставал и убегал со стадиона, или подходил к фонтанчику, когда незнакомец приближался к нему, и бормотал ему несколько слов, когда тот наклонялся попить. Если происходил такой ритуал, то с этого момента он продолжался в неизменном виде. Рядом друг с другом, двигаясь очень быстро, Гевиннер и незнакомец — а теперь спутник — молча выходили с территории стадиона и шли к припаркованной машине. Машина отбрасывала свою прежнюю вялость и быстро мчалась по спящему городу на некую дорогу, которую Гевиннер знал еще с детства, дорогу, заканчивавшуюся на негритянском кладбище примерно в двух милях от города, и здесь, среди простых замшелых плит и стареньких деревянных крестов, в некоем убежище, образованном кустами шиповника, Гевиннер снова разматывал белый шарф на полную длину и на полную ширину — размерами с простыню. Тихо, никогда не произнося ни слова, он раздевался сам, стоя перед дрожащим незнакомцем, смотря лихорадочно прямо ему в глаза, дыша ему в лицо своим ароматным дыханием и роняя одежду к ногам, оставаясь совершенно голым; потом, не улыбаясь, а просто опустив глаза и повернувшись на четверть оборота, как будто он внезапно начинал стесняться незнакомца, он шептал первые слова:

— Ну что? Я не слишком безобразен?

Конечно, Билли Спанглер не отменил решения о приеме на работу новой девушки, Глэдис, но последовавшая за этим ночь была для него очень нелегкой. Он никак не мог удобно устроиться в постели. Единственное положение, которое казалось ему удобным, было лежа на животе, но это положение вызывало неправильные мысли, ощущения и образы, как в его голове, так и в теле, особенно в теле. В один из моментов он обнаружил, что ритмически поднимает и опускает свой таз на столь податливом матраце, и это непроизвольное движение сделало для Билли очевидным, что его опыт с Большой Эдной ослабил — временно — его спартанскую выдержку, которой он так гордился. В конце концов он перевернулся на спину и начал читать «Отче наш». Обычно при первых признаках бессонницы ему хватало нескольких строчек этой молитвы, чтобы начать переселяться в страну снов, но этой ночью он дочитал ее до конца и остался в том же состоянии. В конце концов Билл и понял, что у него в голове. Он сам себя поставил в уязвимое положение, наняв не просто красивую девушку, — неотразимую красавицу. Поняв это, он снова перевернулся на живот. И сразу же уснул.

Когда на следующее утро новая девушка появилась на работе, Билли изо всех сил старался не выказать ей особого внимания — ни признака фаворитизма! Он загрузил ее работой так, как будто она работала в автокафе столько же, сколько и две другие девушки. Конечно, он тайком, так, чтобы она не видела, наблюдал за ней. Он смог увидеть, как быстро она все схватывает, это было просто удивительно. Можно было подумать, что она была разносчицей в автокафе с пеленок, так быстро она двигалась, выполняя заказы. Все ее внимание уделялось работе, и она не показывала никаких признаков эмоциональной нестабильности.

После полудня Билли убедился, что его новая девушка, Глэдис, была одна на миллион, по приблизительной оценке. Она не только принимала заказы быстро и весело, но еще и выкрикивала эти заказы цветному повару на, кухне с такой властностью в голосе, что ее заказы выполнялись вдвое быстрее — быстрее, чем когда они выкрикивались самим Билли.

— Боже мой, она богиня! — так он сказал себе по поводу новой девушки, и теперь, когда она так блестяще проявила себя как наилучшая служащая автокафе, о которой можно было только мечтать, Билли почувствовал себя вправе высказать ей свое удовлетворение.

— Богиня, — сказал он ей, — как дела? Вы не устали?

А она улыбнулась ему в ответ:

— Нет, сэр, я чувствую себя прекрасно, просто прекрасно!

— Прекрасно? — переспросил он ее.

— Да, сэр, прекрасно, — повторила она.

Это был разговор вроде и бесцельный, но выражавший добрую волю. И Билли почувствовал, что добрая воля должна быть краеугольным камнем их отношений. Каким-то странным образом ему не было неудобно из-за красоты новой девушки. По всей видимости, эксперимент с Большой Эдной очистил его. Это было как извержение, и, наверное, большая часть его жестокости нашла себе выход, сделав его спокойнее и чище внутри. Он чувствовал себя, как будто принял слабительное, которое помогло ему вывести все шлаки и оставило его тело чистым, как у новорожденного младенца.