– Монета! Лицом к небу ляжет, поедет Ми Шэн. Если нет, едешь ты.
Медный грош, подскочив пару раз, подкатился под ноги Чай Шэн’у.
– Опять не везет! – чертыхнувшись, Чай Шэн повернулся к отцу, что без признаков жизни лежал на бамбуковом ложе. – Я как-нибудь это снесу. Если только найду его деньги. Где деньги его?!
– Он на них купил землю в селении Кленов и Ив. Ни гроша не осталось.
– Земля тоже деньги. Купил, так должны быть бумаги. Куда он их спрятал?
– В ларец, – мать помялась немного, но всё же сказала сквозь зубы: – Он ларчик под крышею прячет.
Чай Шэн дотемна искал ларчик У Лун’а. Забравшись на лестницу, он выбивал молотком кирпичи, но нашел только двух жирных крыс и охапку густой серой пыли. Где чертов ларец? Заподозрив обман, Чай Шэн спрыгнув с бамбуковой лестницы, в ярости крикнул Ци Юнь:
– Ты, небось, прикарманила ларчик?
– Куда мне? Ты должен бы знать его нрав: никогда мне не верил.
Ци Юнь и сама-то была в замешательстве: ясно же видела, как муж засовывал ларчик под крышу.
– Оставь, он давно перепрятал. Весь дом разломай, ничего не отыщешь. Он прятать умеет. Коль хочешь найти, так спроси у него.
Злость сменилась отчаяньем, ибо Чай Шэн понимал, что У Лун не отдаст ему купчие вплоть до последнего вздоха. А может быть, так и умрет, ничего не отдав. Чай Шэн вышел во двор, поднял лестницу над головой и швырнул, отводя изводимое жгучей обидою сердце, на землю.
– Что это? – У Лун, приоткрыв оба глаза, внимал перестуку бамбуковых планок.
На бледном лице его в странном согласии соединились две мины: страдания и замешательства.
– Что? Я не вижу. Что это гремит?
– Это лестница. Лестницу я починяю, – Чай Шэн из желанья помучить У Лун’а повлек по земле, то дело пиная ногами, разбитую лестницу. – Шум раздражает? Так уши заткни.
– А я думал, я в поезде. Мне показалось, что рельсы дрожат...
Ночью хлынул с небес первый дождь этой осени. Ливень наполнил журчанием, стуком и гулом всю улицу Каменщиков. Из железной трубы, закрепленной на крыше лабаза Большого Гуся, хлестал мутный поток, обдававший бессчетными брызгами ветхое ложе У Лун’а. Любимое ложе. Омытые влагою планки его чуть заметно мерцали во мраке.
Ци Юнь, собиравшая сумки в дорогу, открыла тяжелые ставни. Дождь шел то сильнее, то тише, но не прекращался. Видать, до утра будет лить. Ци Юнь, выставив руку в окно, приняла на ладошку холодные капли. Ей вспомнилось вдруг, как покойница мать говорила: «Родится злодей, небо плачет дождем. Умирает злодей, небо вновь проясняется».
Заключение
Рельсы тянулись на север, в бескрайнюю хмурую даль под подернутым дымкой дождя серым куполом неба. Вокруг на ветру трепетала густая листва. Над рекой, едва черный состав неуклюже вкатился на старый паром, появилась полоска слепящего света. Пробившись сквозь строй кучевых облаков, стрелы теплых лучей вдруг ударили в водную гладь, окатив золотистым сияньем вагон с паровозом.
– Сюйчжоу[48] проедете, кончится дождь, – снизу вверх закричал машинисту паромщик.
– Что дождь? – машинист, приоткрыв заскрипевшую дверь, оглядел небосвод. – Ныне время такое: не знаешь с утра, доживешь ли до вечера. Дождь. Кто теперь убоится дождя?
Из вагона, набитого свежим зерном, не увидеть осеннего неба. Сквозь трещины в крыше сочились тяжелые капли, внезапно пропавшие после речной переправы. Чай Шэн дернул вниз небольшое окно – поддалось и заело. Одну только руку и высунешь. Из всех окрестных красот удалось разглядеть лишь мелькавшие с бешеной скоростью ветви деревьев.
У Лун лежал навзничь на куче зерна. Дневной свет, пробивавшийся в щель приоткрытого сыном окна, освещал его хворую плоть. Чай Шэн тупо глазел, как колышется в сумраке белое, словно бумага, лицо; как колеблются в такт с перестуком колес исхудалые члены.
– Мы едем на север? – У Лун пробудился от мертвого сна. – Мне кажется, едем на юг.
– Да на север, на север, – Чай Шэн, зачерпнув горстью рис, с отвращеньем взглянул на папашу. – В могиле, считай, а всё людям не веришь.
– На север, – У Лун смежил веки. – В селение Кленов и Ив. Я «вернусь разодетый в парчу и шелка»[45]. В детстве я повидал, как «в шелках возвращались» из города люди. Они на быках привозили в село по телеге зерна. Я на поезде. Целый вагон. Одному человеку за жизнь не осилить.
Чай Шэн промолчал. Бесконечный томительный путь погружал его в смертную скуку. Теперь он жалел, что не взял с собой в поезд сверчков. Часть питомцев смогла пережить холода ранней осени, и, теребя их соломинкой, он наблюдал бы за славными схватками.
– Что у меня кроме риса осталось? – пошарив по куче зерна, У Лун взял за рукав прикорнувшего было Чай Шэн’а. – Потрогай меня и скажи, что осталось. Ступни искалечены. Очи незрячи. Я чувствую, кожу как будто сдирают единым куском. Что осталось?
[47] Сюйчжоу – городской округ восточной провинции Цзянсу.
[45] Разодетый в парчу и шелка – на белом коне.