– Никому я тебя не закладывала, – Ци Юнь вырвала руку. – Ты дай, хоть одежду тебе поменяю, а то вид такой, что от страха помрешь.
– Оба глаза мои ныне сгублены вами. А то я бы вмиг разглядел, кто здесь выдал меня.
Его голос был тих и невнятен, но злость, прозорливая злость, как и в прежние дни, осеняла чело.
– Я одною ногой в домовине, – У Лун горько хмыкнул. – Зачем притворяться? Нет смысла бояться меня.
– Никогда я тебя не боялась. Чего на других-то роптать? Ныне жнешь, что посеял.
Сонм мух, налетевших откуда-то с улицы, с мерзким жужжаньем кружился над телом У Лун’а. Две мухи, усевшись на ноги, уже пировали, воткнув хоботки в белый гной свежих язв. Не успела Ци Юнь отогнать наглых тварей, как новые мухи уже облепили гниющую плоть. Бесполезно. Ци Юнь, сложив веер, брезгливо смотрела на бедра У Лун’а, покрытые полчищем мух, на торчащую из-под пропитанных кровью, изорванных в клочья трусов в красных струпьях елду, на изъеденный язвами пах... Ей припомнилась частая, без вожделенья и страсти ночная возня первых лет после брака. Ци Юнь чуть не вырвало. Как получилось, что в связке единой прожили они вплоть до нынешних дней? Только черт разберет.
Пока муж снова был без сознанья, Ци Юнь подняла ото сна сыновей:
– Бао Ю, чтоб он сдох, отца вашего, нелюдь такой, изувечил. Несите быстрее в купальню. Обмою, иначе не примет его Преисподней Владыка.
Ми Шэн и Чай Шэн опустили У Лун’а в лохань, еще полную уксусом после ночного купанья. Ми Шэн, сморщив нос, стащил майку с отца. Чай Шэн бросил на землю, разрезав портновскими ножницами, смрадный ком окровавленных драных трусов.
– Старый хрыч пару дней не протянет, – усевшись на корточки, хмурый Ми Шэн окроплял красным уксусом тело папаши.
Чай Шэн, с отвращеньем взирая на дряблые мускулы, струпья и белые язвы, внезапно хихикнул:
– Вонища! Дерьмо лучше пахнет.
Ци Юнь подняла с очага металлический чайник, притронулась к стенке и тут же отдернула палец... А, впрочем, У Лун без сознанья: ему всё равно. Лишь таким кипятком вонь от тела отмоешь.
– Кто плеткою хлещет меня? – пробудившись под жгучими брызгами, тот обхватил свою голову с жалким беспомощным видом.
– Не плеть это: просто вода. Я обмою тебя.
– Я не вижу. Ты что, кипятком обмывать меня вздумала? Плетью и то не так больно, – У Лун испустил долгий вздох. – И не надо меня обмывать. Я так просто не сдохну. Меня не убить...
– Так чего же ты хочешь?
– Домой, – широко раскрывая глаза, У Лун словно пытался взглянуть в лица членов семьи. – С меня хватит. Я должен вернуться в селение Кленов и Ив.
– Очумел? Даль такая. А если в дороге помрешь?
– Наплевать. Тебе было всегда наплевать: жив ли я, или мертв. Ныне что всполошилась?
Подумав немного, У Лун наказал:
– Ты сходи на вокзал и скажи, чтоб товарный выгон для меня заказали. Железной дорогой приехал, железной дорогой вернусь.
– Точно спятил. Что «лист опадает к корням», мне понятно. Но целый вагон для двоих человек... Да ты знаешь ли сколько он стоит?
– Вагон, – его голос звучал непреклонно. – Мне нужен вагон, полный белого, лучшего риса.
У Лун смутно слышал придавленный смех: то смеялись его сыновья, потешаясь над странным, противным рассудку желаньем. Но в этом желании ключ к возвращенью домой. Ведь вагон пряных зерен – единственное, что стоит между мной и неправдой людей, между мной и напастями Неба.
Весь вечер ругались друг с другом два брата: никто не желал отправляться с отцом в утомительный, не предвещавший какой-либо выгоды путь.
– Ты не знаешь, у брата кривая нога? – вне себя заорала Ци Юнь на Чай Шэн’а. – Хромого не совестно за сотни ли[7] посылать?
Чай Шэн вытянул шею:
– Хромой? Как за бабами бегать, быстрее меня ковыляет. Я что, при разделе имущества больше его получу?
Назревал мордобой, но Ци Юнь нашла выход:
[7] Ли – китайская верста.