Сели завтракать, а Сюэ Цяо еще не вернулась в лабаз.
– Знать, на рынок пошла. Без нее начинаем, – Ци Юнь разливала по плошкам горячую кашу.
Такая как надо: не слишком густая, и клейкая. Как бы то ни было – это Ци Юнь не могла не признать – Сюэ Цяо в домашних делах – мастерица.
Первым попробовал кашу У Лун и немедленно выплюнул:
– Тьфу! Что за привкус? – отставив тарелку, он зло сдвинул брови. – Какая-то дрянь. Кто всё это готовил?
– Наверное, рис промыт плохо, – отведала каши Ци Юнь. – Яд для крыс мог в корзину попасть. Вкус действительно странный.
– Не есть никому! Я за кошкой, – У Лун стал искать неизвестно куда убежавшую рыжую кису.
– Мышьяк! – закричал вдруг Ми Шэн, вылив полный горшок под кирпичную стену.
– Вчера угрожала, что примет мышьяк, – его губы тряслись, – а она его в рис.
Все немедля уперлись в разлитую кашу глазами.
– Змея! – подняла вой Най Фан. – Отравить меня вздумала.
Все завопили, молчал лишь У Лун, собиравший в горшок белый рис:
– Как вернется, сожрет его весь у меня.
Но она не вернулась. Ми Шэн’а с Чай Шэн’ом отправили в город искать Сюэ Цяо. Один из прохожих сказал им, что видел, как та в ярком платье, с плетеной корзиной в руках направлялась на станцию.
– Знаешь, куда убежала?
– Плевать. Мне еще жену купят, – подняв с земли камень, Ми Шэн запустил его в ствол придорожного дерева. – Раньше бы знал, на куски бы порезал дешевку.
Чай Шэн с хитрой миной взглянул на обшарпанный грязный вокзал:
– А я знаю. Сбежала в Шанхай к Бао Ю.
Глава XII
Жара обострила ход тайной болезни У Лун’а. С его причиндалов зловонные язвы ползли вниз по бедрам и вверх на живот, поднимаясь чуть выше пупка. Осмелевшие мухи с жужжанием вились вокруг, норовя влезть в штанины. Он яростно скреб пораженную язвами кожу, в отчаяньи внемля чуть слышным шагам неотлучно кружившего возле ворот духа смерти.
У Лун, оставаясь приверженцем самолеченья, изверился и в подорожнике, и в лопухе, уповая отныне на крепкий, изрядных лет выдержки уксус. Он день ото дня, разбавляя водой пару жбанов народного средства, мочил свое тело в купальне, надеясь тем самым ослабить страдания. Но ежедневный подсчет покрывающих кожу гноящихся язв лишь усиливал страх. Над подернутой рябью поверхностью красного зелья торчало его испещренное язвами тело, витал его полный отчаянья дух. Руки плавали в уксусе словно иссохшие ветви: болезнь истощила У Лун’а. Юнец, тот юнец, что когда-то сбежал из селения Кленов и Ив, чтоб пробравшись чрез мертвое поле гниющего риса, плестись по заполненной людом дороге бездомных – здоровьем и силою были полны его члены, надеждой и страстью сверкали глаза. Он так нравится мне, я настолько к нему привязался...
У Лун омыл уксусом тело, чуть сбрызнул лицо. Едкий уксусный дух вызвал приступ надсадного кашля, и с ним пришли мысли о смерти. Стараясь не думать о ней, У Лун тщился припомнить свой путь. Путь бездомных: кругом нищета и разбой, мертвецы и убийцы. Гонимые голодом люди бредут, окруженные мутной водой, чтоб найти свою кучу зерна. Я нашел её – белую, неистощимую гору. Но путь не закончен. В какую могилу ведет он меня?
Нет исхода делам человеческим: зал, как и прежде, был полон корзинами с рисом, по-прежнему в поте лица отпускали работники белый товар. Старый добрый лабаз средь «всплывавших и тонущих» лавок, лотков, мастерских был единственным островом преуспеянья на улице Каменщиков. В этот год на полях вдоль реки собран был неплохой урожай, и на время исчез страх нехватки зерна и намеренного удержанья товара. Но пламя войны охватило весь юг. На причале, на улицах замельтешили отряды усатых японцев, и жители города, осознавая, что рис – это жизнь, наводнили лабазы.
Ци Юнь из-за стойки со смешанным чувством тревоги и радости обозревала толпившихся в зале людей. Вдруг протяжный мучительный вопль долетел из покоев. Притих гул толпы; лишь Ци Юнь пропустила крик мимо ушей, пообвыкшись с терзавшими слух проявленьями боли.
– Опять он кричит, – зашептал подошедший работник. – Пойти посмотреть?
– Пусть его. Тут кричи не кричи, спасу нет от постыдной болезни, – Ци Юнь возвратилась к подсчету бамбуковых бирок.
– Давно уж предвидела я, – на губах у Ци Юнь проступила усмешка, – погрязший в грехе не умрет тихой смертью.
Покамест У Лун врачевал свою хворь, обострилась борьба меж делившими город подпольными братствами. Синие, переметнувшись к японцам, теснили входившую в Красную банду Братву, и громилы с причала, не зная, что им предпринять, заявились в лабаз испросить наставлений. Лежавший в купальне, заполненной красным, разившим кислятиной зельем, У Лун с безразличьем глазел на встревоженный сонм братанов:
– Для меня основное сейчас – исцеленье. Со всем остальным вы уж сами... Чтоб жизнь сохранить всё сойдет. Всё равно под кого прогибаться.
Чем ближе к осени, тем становилось опасней на улицах. Как-то японская пуля – стреляли с недавно поставленной возле химической фабрики вышки – попала дощатую крышу лабаза, пробив в ней изрядных размеров дыру. Чуть живая от страха Ци Юнь принесла пулю мужу, пытаясь подвигнуть его на осмотр продырявленной крыши.