После полудня порыв налетевшего ветра поднял простыню, что сушилась на длинной бамбуковой жерди, пронес над стеной, окружавшей лабаз, и забросил на двор расположенной рядом красильни. Работник, доставший находку из чана, увидев овальный подтек на нетронутом краской конце простыни, поспешил сообщить о находке хозяину. Мигом признав в ней добро из лабаза, владелец красильни – отчасти желая сыграть злую шутку: лабаз и красильню давно раздела вражда; и отчасти страшась, как бы женская кровь не внесла в его дом «дух несчастья» – отнес простыню кузнецам.
У Лун спешно направился кузню. Увидев на смуглом лице серповидные оттиски женских ногтей, кузнецы без рассказа о сальных подробностях простынь ему возвращать не желали. С миною радостной и беззаботной У Лун лишь мотал головой да смеялся, сказав, наконец-то:
– Ци Юнь потекла.
Покатившись со смеху, работники кузни отдали У Лун’у добро. Скомкал простынь, засунул подмышку, тот вдруг, изменившись в лице, оглядел кузнецов и всю улицу яркими, словно зажженная свечка, глазами:
– Все бабы дешевки. Увидите, я ее так буду драть, что при виде меня под себя начнет гадить со страху.
Вернувшись, У Лун поискал по лабазу Ци Юнь, поспрошал у работников, ткнулся в закрытые двери амбара. Сквозь щели меж планок виднелась худая спина, выступавшая гладкой доской из коричнево-красной лохани. Вот уже несколько дней как Ци Юнь пропадала в амбаре, пытаясь – занятье, по мненью У Лун’а, лишенное всякого смысла – отмыть оскверненное лоно. В амбаре плескалась вода, очертания тела Ци Юнь окружала мерцающим светом гора белоснежного риса. Елда напряглась как железный пруток.
– Открывай! – У Лун двинул по двери амбара.
Женская плоть, окруженная рисом, или же рис, облегаемый женскою плотью, всегда пробуждали в У Лун’е животную страсть.
– Отвори!!
– Белым днем хоть отстань. Надоел хуже смерти.
У Лун со всей мочи тряс хлипкую дверь, что готова была вот-вот выпасть из петель.
– Животное, ночью и днем не оставит. Плевать, что работники слышат?
Увидев, что дверь скоро рухнет, Ци Юнь закричала: «Скотина, нет сил на тебя!», второпях поднялась из лохани, накинула платье, пошла открывать.
– Ты и вправду скотина: ни капли стыда. Среди дня что удумал?
Одежду Ци Юнь пропитала вода. Капли влаги дождем ниспадали с волос и лодыжек. У Лун закрыл двери. Рука его нервно терзала промежность. В глазах полыхал бесноватый огонь, повергавший Ци Юнь в бессознательный страх.
– Ты иди и ложись. Прям на рисовой куче.
– Сейчас не годиться, – Ци Юнь попыталась толчком отодвинуть от двери У Лун’а. – Не видишь, я моюсь?
– Плевать на тебя: я ##аться хочу. Моя баба, хоть вусмерть могу за##ать.
Облапив покрепче Ци Юнь, он повлек ее к рисовой куче. Ци Юнь верещала, неистово метя ногтями в лицо:
– Только тронь, удавлюсь! На глазах у тебя удавлюсь!!
Он презрительно хмыкнул:
– Лишь сдохнешь напрасно. Жену отодрать – не подсудное дело. Как вы##у, так и давись. Не держу.
У Лун бросил Ци Юнь на вершину мерцающей кучи, и влажное тело, увесисто плюхнувшись в рис, расплескало как капли несчетные зерна. Стекавшие под ноги зернышки риса, змеиный изгиб позвонков от загривка до низа спины пробуждали влечение в сердце, мутили рассудок. У Лун издал горлом ребячий взволнованный крик.
Под вопли пытавшейся драться Ци Юнь У Лун вновь воплотил наяву тайный сонм вожделений. Сжав в потной ладони сверкающий рис, он неспешно всыпал зерна в лоно жены. Наконец, возбужденье иссякло. Скатившись по рисовой куче, лениво напялив штаны, он лежал и жевал свежий рис, внемля сдавленным стонам и нудным проклятьям: «Скотина, скотина, скотина...». У кучи зерна он приметил лохань:
– Вода еще теплая. Мойся.
У Лун, ощутив неизведанный ранее приступ довольства, раскинул конечности. Слух не тревожили более звуки из внешнего мира. У Лун погружался в безмолвие и безмятежность. Рис под распластанным телом, за ним весь лабаз стали мерно качаться. Раздался вдали паровозный гудок. Он по-прежнему в поезде. Тот не спеша ускоряет свой ход. Удивительный, чудный состав, далеко ли увозишь меня?
Ци Юнь не могла отыскать свой зеленый браслет: перерыла шкатулку, все ящики шкафа – нигде ни следа. Два браслета, а их была пара – наследство покойной хозяйки, вручившей пред смертью своим дочерям по одной изумрудной вещице. В ту пору Ци Юнь была тощей нескладной девчонкой: запястья как спички, браслет с них мгновенно слетал. Спрятав в шкаф безделушку, Ци Юнь, как казалось, давно уж о ней позабыла, а ныне нигде не могла отыскать.
Распахнув окно спальни, увидев У Лун’а, торчащего посередине двора, Ци Юнь крикнула:
– Ты мой браслет уволок?
– Я? Браслет? А на кой мне браслет? На елду чтоб напялить? – У Лун, помрачнев, заорал на Чжи Юнь: – Вы всегда на меня песьим взором таращитесь. Лишь бы на плешь мне нагадить...