Константин Павлович: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

«Русский царь», на этот раз Николай I, окончил победоносную для россиян войну в Адрианополе. В августе 1829 года здесь был заключен мирный договор. Екатерининские старики брюзжали — турки сдали Адрианополь без боя. После этого не двинуть русские войска в Константинополь казалось им непростительной ошибкой. Но Николай на сообщение о ностальгических старческих воспоминаниях давних замыслов Екатерины отозвался величественно и резко: «А я так рад, что у меня общего с этою женщиною только профиль лица»^{64}. Современникам оставалось лишь покорно восхвалять царя за миролюбие и великодушие.

В действительности же штурм Константинополя был просто не под силу истощенным войскам генерала Дибича. К тому же завоевание турецкой столицы грозило России войной с Европой, разумеется, весьма нежелательной, — но уточнения и тонкость линий мифу противопоказаны. И «греческий проект» продолжал вдохновлять и политиков, и поэтов. В 1877 году, в период очередной Русско-турецкой войны, когда Балканы вновь показались близки, сердца россиян снова забились чаще. «Константинополь должен быть наш, завоеван нами, русскими, у турок и остаться нашим навеки», — настойчиво повторял в «Дневнике писателя» Ф.М. Достоевский. «Восточный вопрос есть в сущности своей разрешение судеб православия, — разъяснял он чуть ниже. — Судьбы православия слиты с назначением России… Утраченный образ Христа сохранился во всем свете чистоты своей в православии. С Востока и пронесется новое слово миру навстречу грядущему социализму, которое, может, вновь спасет европейское человечество»^{65}.

Царьград, город-крепость, много раз успешно выдерживавший сухопутные и морские осады, мог, как надеялся Достоевский, стать цитаделью борьбы с неотвратимо надвигающимся социализмом — не случайно и герою «Сна смешного человека», появившегося в апрельском выпуске «Дневника писателя» за 1877 год (по свежим следам только что начатой войны), именно греческий Архипелаг представлялся райской землей с ласковым изумрудным морем, высокими цветущими деревьями и «муравой», которая горела «яркими, ароматными цветами»…

Легко было мечтать русским писателям и поэтам — в Стамбуле они не бывали и вряд ли представляли себе, как мало он похож на город Константина Великого, как сильно и глубоко отуречен. Константин Николаевич Леонтьев, десять лет проживший в Турции в качестве русского консула, это знал прекрасно. Тем не менее и он различил в давно мусульманском городе лишь на время затемненный идеал «византизма» — гармонического сочетания религиозной и государственной истины, православия и монархии. Без лишних колебаний Леонтьев предлагал перенести в Константинополь русскую столицу — «необходим новый центр, новая культурная столица»{66}. Новая столица не должна была вытеснить старую, за дальностью расстояний это оставалось невозможно — и административную столицу Леонтьев готов был оставить на территории России, только не в изолгавшемся, дряхлом Петербурге, а много южнее, хотя бы в Киеве. Но культурную — в Царьграде. Новоиспеченной российской столице следовало встать, по мысли Леонтьева, во главе конфедерации православных стран — Греции, Сербии, Румынии и Болгарии, и превратиться в сердце Православия, в центр противостояния социализму, либерализму, нигилизму и прочим разрушительным силам, приближающим духовную гибель человечества.

Идея конфедерации христианских стран Европы звучала еще в XVII веке. Во Франции ее высказывал ценимый Екатериной французский герцог де Сюлли^{67}. Об обширной христианской республике, в которую вошла бы и Греция под эгидой России, мечтала в начале 1770-х и сама Екатерина^{68}. По тогдашнему ее замыслу, Византийская империя во главе с русским императором должна была существовать автономно от Российской, хотя и сохранять с ней тесные дружеские контакты. Много позже Данилевский и Тютчев тоже говорили о Царьграде как о возможном всеславянском центре. Но превращать Константинополь в мировой православный центр, тем более в русскую столицу, кроме Леонтьева, никто, кажется, не собирался. Всё же, по справедливому замечанию третьего внука императрицы Николая Павловича, Россия была державой северной; «удалившись от двух столиц, Москвы и Петербурга, она перестала бы быть Россией»^{69}.

Точно так же думал и Константин Павлович. Он в отличие от своих современников никогда о Константинополе не мечтал. В юности послушно принимал затеянную бабушкой игру, но, возмужав, относился к «греческому проекту» скептически. Оттого и греческое восстание 1821 года против турок воспринял холодно и безучастность старшего брата в греческих делах одобрял, видя в поддержке греков лишь скрытую угрозу целостности Российской империи и трону. Великий князь открыто возражал и против войны с турками в 1828 году, затевавшейся Николаем.

«Все державы полагают, — рассуждал цесаревич (если верить мемуаристу) однажды за обедом, по-видимому, как раз незадолго до начала Русско-турецкой войны, — что уничтожение Оттоманской империи повлечет за собою низвержение существующего в Европе порядка и вызовет всеобщую войну. Эти соображения заставили мою бабку, Екатерину, отказаться от мысли воскресить Восточную империю, и если бы ей удалось посадить меня на этот престол, вопреки всей Европе, то усилия, которые пришлось бы сделать для этого, истощили бы ее собственную империю. Ради чего? Чтобы расширить без того слишком обширную империю… русские поспешили бы покинуть наши холодные страны и переселиться на благодатные берега Босфора, а это повело бы к утрате нашего народного духа, который составляет нашу силу… Турки должны быть нашими друзьями, от нас зависимыми. Истинная цель нашей политики должна заключаться в поддержке турок, а не в союзе с греками; по крайней мере нам следовало бы довольствоваться ролью наблюдателя, каковой держался покойный император»^{70}.

Узнав в 1826 году, что в бумагах одного польского генерала обнаружен проект, где в обмен на восстановление Польши в прежних пределах Константину Павловичу предлагалась роль императора греческого, великий князь в письме Федору Петровичу Опочинину неодобрительно заметил: «Люди вмешиваются не в свои дела и делают нелепые распределения и назначения; но меня пускай не считают и оставят в покое, мое место разве в хлебопашцы»^{71}.

Цесаревич никакого отношения ни к грекам, ни к Оттоманской Порте иметь не желал. Прощай, проект «греческий»! Он оставил в русской культуре заметный след — стихи, медали, картины, пьесы, — но никак не отразился на челе нашего героя. Разве что подарил ему знание эллинского языка и друга сердешного, поверенного во всех делах, Дмитрия Дмитриевича Куруту.

МОРЕПЛАВАТЕЛЬ И ПЛОТНИК

В хлебопашцы не в хлебопашцы, а в огородники оба брата вполне бы сгодились. Мальчикам выделили в Царском Селе по небольшому земельному наделу, выдали игрушечные лопаты, плуг, борону. Александр копал землю, сажал капусту и горох, поливал растения из лейки, Константин выщипывал из грядки негодную траву. Бабушка поглядывала на внуков в окошко, сочиняя для них азбуку и сказки, «Раз-го-вор и рас-ска-зы».

После полевых работ, умывшись в ручье, мальчики отправлялись кататься на лодке, в неглубоких местах сами брались за весла, настоящей сетью ловили живую, бьющую хвостом рыбу… Вскоре появился и господин Майер, немец-столяр, обучавший братьев пилить, строгать и рубить. «Не правда ли забавно, что будущие государи воспитываются учениками столярного ремесла?»^{72} Забавно. И очень знакомо.

«Для сельского джентльмена я предложил бы одно из следующих двух занятий, или еще лучше и то и другое: садоводство или вообще сельское хозяйство и работы по дереву, как то: плотничью, столярную, токарную, ибо для кабинетного или делового человека они являются полезным и здоровым развлечением»^{73}. Сэр Джон Локк, бледный англичанин с печальным лицом, знаток греческого, экспериментатор в области химии и медицины, к тому времени, когда Екатерина радовалась успехам внуков, давно лежал в могиле. Но идеи его, педагогические в том числе, пережили своего создателя на долгие годы.

Между делом мальчиков учили грамоте и письму — по составленным Екатериной книжечкам: «Ди-тя зи-мою по гор-нице ез-дил дол-го на пал-ке, нако-нец, у-став, сел на пол и за-ду-мал-ся. По-го-дя не-мно-го спросил: Ня-ня, как я пойду за го-род, ку-да я при-ду?»^{74}

По складам читать они научились. Маленький Костик умел писать свое имя и подписывал записочки императрице «твой внучик Костик». Тут скончалась первая воспитательница великих князей, Софья Ивановна Бенкендорф, — и Екатерина решила, что настало время отдать мальчиков под мужской надзор.

Нового воспитателя императрица искала недолго. «Всегда осклабленный»^{75}, «маленького роста, с большой головой, гримасник с расстроенными нервами, с здоровьем, требовавшим постоянного ухода, не носивший подтяжек и потому беспрестанно поддерживавший одну из частей своего костюма»^{76} — таким описывают современники генерал-аншефа Николая Ивановича Салтыкова. Большая голова графа была вместилищем ума пусть не обширного, зато великолепно освоившего непростую роль посредника меж императрицей и великим князем Павлом Петровичем. Угодливый до раболепия, Салтыков стал обладателем всех существовавших российских орденов, занимал ведущие государственные должности, без усилий получил и новое почетное, но хлопотное место — стал воспитателем обоих наследников. Кажется, никого хуже подобрать было нельзя, но у Екатерины имелись свои резоны. Ей вовсе не требовался человек, который воздействует на умы и души великих князей нравственно, — эту высокую роль бабушка отводила себе и учителям. Нужнее была нянька. Желудки, прогулки, гардероб, порядок в тетрадях и книгах, своевременное появление учителей — вот круг обязанностей графа Салтыкова. Но он об этом узнал не сразу.

Его вызвали из-за границы в срочном порядке. На курьерских, по заснеженным дорогам, кутаясь в шубу, мчался граф в Петербург. Не успел стряхнуть снежную пыль, как уже скользил по натертым полам Зимнего, неторопливо беседовал с ласковой государыней и одарен был книжицей. Писарским почерком писанной, прилежной рукой графа Безбородко переплетенной. «Инструкция князю Николай Ивановичу Салтыкову при назначении его к воспитанию великих князей». Глянул по привычке в конец — долго ли читать, много ли, а там личная подпись: «Екатерина. В Санкт-Петербурге. Марта 13, 1784 года».

Заглянем Николаю Ивановичу через плечо. Впрочем, тянуть шею, щуриться совсем ни к чему — копии «Инструкций» по дворцу чуть не разбросаны, императрица вручает их всякому, в ком подозревает единомышленника, — то есть почти каждому своему гостю. Для Салтыкова «Инструкция» писалась в последнюю очередь. В действительности то был очередной наказ просвещенным согражданам — как должно воспитывать молодых людей. Твердый протест против перин, пуховых подушек, толстых одеял, кутаний, чепцов, избытка сладостей, мамок-нянек, визгливых опасений, как бы дитя не расшиблось, не озябло и не расплакалось… Похоже, с мамками-няньками воспитывали великого князя Павла Петровича, отняв его, как водится, у матери в день родов — теперь настал черед Екатерины: забрав обоих сыновей у невестки, она воспитывала их в согласии с новейшими теориями, следовательно, в соответствии с рассуждениями смысла здравого.

«Да будет одежда их высочеств летом и зимою не слишком теплая, не тяжелая, не перевязанная, не гнетущая наипаче грудь.

Чтобы платье их было как возможно простее и легче».

«Летом же купаться сколько сами пожелают, лишь бы пред сим не вспотели».

«Чтоб их высочества спали не мягко, но на тюфяках, как привыкли; а отнюдь не на перинах, и чтобы одеяла их были легкими, летом простые ситцевые, подшитые простынею, зимою стеганье, или стеганные».

«Кушать и пить нужно; но что кушать и пить, и сколько, сие определять смотря на то, что их высочества в каких обстоятельствах здорово».

«Веселость нрава их высочеств ни унимать, ни уменьшать не должно; напротиву того поощрять их нужно ко всякому движению и игре, летам и полу их сходственным: ибо движение дает телу и уму силы и здоровье».

«В детях часто малые припадки озноба, либо жара, или боли в члене, делаются к росту, или иному какому естественному приращению, которые пройдут без лекаря, без лекарства и без врача и врачебства; употребление же лекарства в тех случаях отнимет силы нужныя к производству того естественного действия…»

«От младенчества дети обыкновенно плачут от двух причин: 1-е, от упрямства, 2-е, от чувствительности и склонности к жалобе. Различить и те, и другие слезы можно по голосу, взгляду и по наружности детей; но те и другие слезы не должно дозволять, но надлежит запрещать всякие слезы»{77}.

Требования инструкции, разумеется, простирались намного далее вопросов здоровья, пищи и слез их высочеств. Создатель наделил людей не одним телом, но и бессмертной душой и разумом. Из семи главок четыре обсуждали, как укрепить в их высочествах добродетели, причем первой и главной из них императрица назвала «истинное познание Бога, Творца видимого и невидимого». Для того чтобы в познании сем преуспеть, приставлялся к наследникам протоиерей Андрей Самборский. Человек, окромя его иерейства, совершенно светский, долгие годы живший в Англии и женатый на англичанке. Так что заодно отец Андрей стал и преподавателем английского для Александра.

Наставники должны были развивать в мальчиках покорность старшим, правдивость, смелость, учтивость, сострадание к тварям бессловесным — «птицам, бабочкам, мухам, собакам, кошкам» — мучить их инструкция запрещала. Отменялись и разные глупые страшилки — вот баба-яга костяная нога прилетит и тебя утащит, вот серый волк как схватит сейчас за бочок! Нет. «Отдалять надлежит от глаз и слуха во младенчестве и от отроков в первые годы все то, что мысли устрашать может, как то: всякие пугалища, душу и ум утесняющие, которыми обыкновенно детей стращают и от коих делаются они робки, так что не могут остаться одни, боятся своей тени, или дрожат в темноте. Все таковые пугалища в речах употреблять не надлежит»^{78}. Это тоже писалось с учетом неудач воспитания Павла Петровича, который был в детстве мнителен и пуглив.

Начертала императрица и учебную программу. Уроку следует продолжаться не более получаса, и заканчивать его надлежит «прежде, нежели они станут скучать». «К учению не принуждать детей и за учение не бранить. Буде учатся хорошо своею охотою, тогда похвалить. Детям трудно иметь прилежание»^{79}.

Читать и писать их высочества были уже выучены по книжицам, но не возбранялось к тем же знакомым книжицам возвращаться, дабы начертанные в них нравственные правила отложились в детской памяти и сердце навсегда.