Константин Павлович: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Не спасли ни всеобщая жаркая молитва в переполненном народом храме Святой Софии, ни внезапно подоспевшая помощь отважного генуэзца Джованни Джустиниани, на двух кораблях прибывшего под стены Константинополя, ни отчаянное мужество защитников города и их предводителя, Константина Палеолога, лично сражавшегося на поле брани. В ночь с 28 на 29 мая войска Мехмеда ворвались в город. Император погиб в уличном бою, пав неузнанным, остатки его войска добили за три дня, женщин, детей и стариков продали в рабство, город разграбили. Турецкие солдаты крошили статуи, плавили драгоценности, чтобы удобнее было делить добычу, срывали серебро и золото с евангелий, иконами разжигали костры, на которых варили пищу. Не тронули только здания церквей; Мехмед велел сохранять их, чтобы затем превратить в мечети. «О город, город, глава всех городов!.. Где красота твоя, рай? Где благодетельная сила духа и плоти твоих духовных харит? Где тела апостолов Господа моего? Где останки святых, где останки мучеников? Где прах великого Константина и других императоров?»^{14}

И хотя участь ослабевшей к XV веку Византии и прежде была очевидна (турки давно уже отнимали у нее территорию за территорией), при виде гибели великого города Европа испытала ужас. Лишь расторопные славяне разглядели в кончине славного царства ясный путеводительный смысл. Седми-холмый страдал за собственные грехи.

«О великая сила жала греховного! О, сколько зла рождает преступление! О, горе тебе, Седмихолмый, что поганые тобой обладают, ибо сколько благодатей Божьих в тебе просияло… Ты же, словно безумный, отворачивался от божественной милости к тебе и щедрот и тянулся к злодеяниям и беззаконию. И вот теперь явил Бог свой гнев на тебя и предал тебя в руки врагам твоим»^{15}, — утверждала древнерусская «Повесть о взятии Царьграда».

Гнев Божий, по мнению русских летописцев, обрушился на Византию за отступничество от православной веры, за союз с латинянами, а именно — за заключение унии на Ферраро-Флорентийском соборе. Не важно, что согласие на унию было вырвано у греков едва не с кровью, что греческие епископы сопротивлялись из последних сил. 5 июля 1439 года соборное определение об объединении латинской и греческой церквей было подписано. Без сердца, без любви, в надежде на военную помощь папы, которую тот пообещал слабеющему византийскому государству. Это был брак по расчету. Ступив на родной берег, греки каялись в предательстве (сами они только так и воспринимали подписанное соглашение). Соотечественники их простили, соглашение не приняли, жили, как прежде, служили, как служили всегда. Папа войск, вопреки обещанию, не прислал, а император Константин Палеолог так и не решился обнародовать соборное определение и перед смертью все-таки отрекся от союза с Римом^{16}. Несчастная невеста сбежала вскоре после венчания.

Но на Руси в подробности не входили. Политическим мифам они во вред, в сиянии величественных построений детали меркнут. С легкой руки псковского монаха Филофея в первой половине XVI века в русской столице развилась новая концепция, согласно которой после падения Константинополя на мифологической карте мира появилась новая христианская столица и центр мирового православия — Москва, единственная хранительница чистоты истинной веры^{17}. Отныне византийскому императору Константину в русских песнях и былинах приклеили уничижительное «мусульманское» отчество — Са-уйлович^{18}. Наш Илья Муромец Сауйловича всегда унижал, а когда император не мог справиться с каким-нибудь жалким Идолищем поганым, помогал непутевому избавиться и от чудовища^{19}. Второй Рим умер. Да здравствует Рим третий! Константин умер. Да здравствует Константин!

Екатерина не торопилась оживлять старинную концепцию. Она была выгодна Московскому царству XVI века, но в последней трети XVIII византийский император Константин должен был вновь превратиться в идеального христианина с незапятнанной репутацией. Теперь в концепции «Москва — третий Рим» актуальной осталась лишь идея богоизбранности русского народа, представление о том, что именно русский народ — последний хранитель православной веры. Следовательно, подхватывала императрица, ему и освобождать Константиноград.

В процитированной выше «Повести о взятии Царьграда», написанной во второй половине XV века и приписываемой Нестору Искандеру, рассказывается легенда о том, как закладывался Царьград. Когда Константин определял, в каких пределах раскинется новый город, «вдруг выползла из норы змея и поползла по земле, но тут ниспал с поднебесья орел, схватил змею и взмыл ввысь, а змея стала обвиваться вокруг орла». Сначала змея одолела орла, но люди убили змею, и орел снова взмыл в небо. Мудрецы объяснили императору смысл знамения — победа змеи над орлом означает победу мусульман над христианами, и всё же орел опять взлетел — значит, «напоследок снова христиане одолеют мусульман, и Седмо-холмым овладеют, и в нем воцарятся»^{20}. Абстрактные христиане из повести Нестора Искандера во времена Екатерины обрели славянскую наружность, а также реального предводителя с именем, отменяющим всякие сомнения по поводу его прав на константинопольский престол.

КОНСТАНТИНОПОЛЬ ДОЛЖЕН БЫТЬ НАШ!

Идея освободить Константинополь от турок витала в воздухе, начиная со дня падения города. С особым постоянством — над российскими просторами. О завоевании столицы Восточной Римской империи русские цари мечтали еще в XVII веке^{21}. Азовские походы против Османской империи Петра I в 1695— 1696 годах, закончившиеся взятием турецкой крепости Азов, имели относительно скромные цели, однако именно Петр заложил основу средиземноморской политики императрицы Екатерины II и определил «стилистику обращений» России к балканским народам^{22}.

Предпринятая при Екатерине первая Архипелагская экспедиция вновь оживила русские мечты о Царьграде. Идею поддержать восставшие православные народы Балканского полуострова (греков Пелопоннеса и островов Эгейского моря) и нанести удар Османской империи с тыла впервые высказал Григорий Орлов еще до объявления войны^{23}. Алексей Орлов сформулировал цель будущей экспедиции еще яснее: «Если уж ехать, то ехать до Константинополя и освободить всех православных от ига тяжкого»^{24}. Но, несмотря на сделанные успехи, прорваться к Константинополю и освободить православных российскому флоту не удалось. Зато в лице греков русские обрели надежных союзников — из греческих повстанцев сформировалось войско, активно помогавшее нашему флоту и особенно отличившееся в сражениях при Наварине и Чесме.

Первая Русско-турецкая война (1768—1774) велась также с постоянной мыслью о завоевании Царьграда. На исходе войны светлейший князь Григорий Александрович Потемкин прямо обратился к Екатерине с предложением — завоевать древнюю христианскую столицу, а попутно обеспечить себе давно желанный для России выход из Черного в Средиземное море{25}. Планы Потемкина совершенно совпадали с желаниями греков, которые отправляли Екатерине настоящие челобитные. «Паки и многажды просим, будьте нам избавители и спасители, будьте новая Елена и новый Константин, вы, Екатерина и Павел (до рождения Константина оставалось еще десять лет. — М. К.). Клянемся страшным именем Святые и присносущные Троицы, что мы и дети наши до скончания века всегда пребудем благонамеренными и послушными вашими подданными, со всякою верностию и усердию готовыми пролить кровь нашу по повелению Державнейшаго и Священнейшаго Вашего Величества и Августейших преемников престола вашего…»{26}И подписи, подписи — греческих воевод и капитанов.

В 1774 году война с турками завершилась русской победой и Кючук-Кайнарджийским миром, но освобождения Царьграда это не приблизило. Лишь после рождения внука Екатерина пожелала вспомнить о потемкинском предложении и увлечься им. И все воскликнули: «Константин!» Никакого третьего Рима, возвращаемся во второй, сажаем туда любимого внука, делаем его владыкой обновленной христианской империи, и пусть себе правит.

В 1779 году Потемкин дал в честь рождения Константина Павловича чудесный праздник с маскарадом, балетом, фейерверком и иллюминацией, завершившийся ужином в горной пещере, одетой «миртовыми и лавровыми деревьями, меж коими вились розы»^{27}. Во время ужина слух императрицы Екатерины и ее приближенных услаждали шум сбегавшего с горы потока, а также хор певцов, исполнявший на греческом языке оду императрице и ее «блистающему красотой» второму внуку.

В кормилицы Константину взяли гречанку: пусть с молоком всасывает любовь к своему новому народу. Звали кормилицу правильно — Еленой; не кровная, так хоть молочная мать великого князя носила то же имя, что и мать первого, равно как и последнего византийского императора — Константин XI был тоже рожден Еленой. В попечители великому князю назначили грека и одописца Георгия Балдани, камердинером со временем стал тоже грек, Дмитрий Курута. С годами Курута превратится в ближайшего товарища и поверенного Константина и будет служить ему с преданностью раба. Когда нужно было, чтобы другие не поняли, великий князь говорил с Куру-той по-гречески, а в конце писем великому князю Курута неизменно выводил два-три слова на родном языке^{28}.

В честь рождения Константина выковали памятную медаль — на лицевой стороне профиль императрицы, в короне и лавровом венке, на оборотной — три сестры: Вера, Надежда и Любовь с младенцем на руках. Он, глупыш, тянет ручки навстречу зрителям. Не понимает пока своего счастья — сзади плещется Черное море и ясно различим константинопольский собор Святой Софии. Круговая надпись на медали не оставляла сомнений в том, кого же тетешкает Любовь: «Великий кн. Константин Павлович родился в Царском Селе апреля 27-го дня 1779 года». Медаль была, что называется, памятной, в честь свершившегося события; еще две были приготовлены на случай грядущей победы России над Портой. И снова — на одной стороне государыня, «заступница верным», на другой — пожар! Морские волны бьются о древние царьградские стены, мечеть обваливается на глазах, а над всей этой разрухой сияет крест. По кругу вьется надпись: «Потщитеся и низринется». Внизу назван и адресат обращения: «Поборнику Православия»{29}.

Свои заказы получили и живописцы. Английский художник Ричард Бромптон написал двойной портрет: великих князей Александра и Константина. Юный Александр Павлович (названный, как известно, в честь Александра Невского, но с прицелом на славу Александра Македонского) мечом рассекал гордиев узел. На плечах брата, Константина, алела порфира византийских кесарей, в руке мальчик сжимал древко знамени, напоминающего «лабарум» Константина Великого. «Лабарум» венчался крестом, сиявшим как раз над головой юного Константина Павловича, — еще одно приветствие живописца мифологическому предку великого князя. Императрица необычайно ценила эту картину и заказала с нее несколько копий в миниатюре. Бромптон написал и другой портрет Константина, на котором он, почти младенец, был изображен греческим богом — Аполлоном.

Живописцам вторили поэты:

Конечно, первые российские стихотворцы обратились к античной мифологии задолго до эллинофильских жестов Екатерины, еще в петровскую и елизаветинскую эпохи, однако теперь расхожий прием обретал новый смысл. Античный антураж в стихах, посвященных великому князю, указывал: однажды культура древних греков станет для Константина Павловича своей. Вместе с тем в некоторых одах, посвященных Константину, языческая пестрота отступала прочь — жестокие бореи смолкали, сладостные зефиры делались недвижны, задумчивые наяды отправлялись на дно. Над «константиновскими» стихами поднималось зарево христианской веры, в них звучала тяжелая поступь пророчества.

Великому князю исполнился уже год. Императрица и князь Григорий Александрович Потемкин готовились к встрече с австрийским императором Иосифом II, также заинтересованным в разделе Порты и в случае войны готовым оказать русским военную помощь. Император должен был прибыть инкогнито в Могилев в мае 1780 года и обсудить с Екатериной дальнейшие планы, касающиеся Порты. Потемкин активно занимался строительством Черноморского флота и готовился к взятию Крыма. И поэты пророчили все смелее.

Анонимный сочинитель примеряет на себя новую поэтическую маску — не светского, преданного государыне и государству подданного — что обычно для автора оды, — но всевидящего пророка («Пророчество мое, вселенная, внемли!»), устами которого говорит Вседержитель. О чем же он пророчил? О хорошо знакомом: «покровом» греков будет Константин.

Сакральный текст пророчества, в отличие от светской оды, прописывал Константина в духовной истории человечества; не случайно в 1789 году было реанимировано сразу несколько «предречений» о падении Турецкой империи. В самом любопытном из них речь шла о некоем чудном муже, который станет во главе освободительной войны. Это вполне апокрифическое пророчество будто бы было высечено на крышке гроба Константина Великого и принадлежало императору Льву Мудрому. Пророчество было зашифровано: оно состояло из одних согласных букв на греческом языке. Расшифровал его — естественно, только в XV веке, то есть тогда, когда оно, очевидно, и появилось, — патриарх Геннадий Схоларий (хотя и в этом многие историки сомневались)^{32}. Вариант расшифровки, предложенный патриархом, стал общепринятым. Предсказание было впервые опубликовано в 1631 году в Венеции, а на церковнославянский язык переведено в середине XVII века архиепископом Гавриилом^{33}. В русском переводе оно выглядело так:

«В первый Индикт, Царство Измаила, зовомаго Масмефа, долженствует победить род Палеологов, седмихолмие разорить, в Константинополе воцариться; премногими обладает народами, и все опустошит острова даже до Евксинскаго Понта, разорив и самых ближних соседей… В десятый Индикт Дал матов победит и малое время пребудет без брани; посем с Далматами паки воздвигнет великую войну, и часть некая сокрушится; многие народы, совокупясь с Западными, соберут ополчение на море и суше и Измаила победят. Наследие его поцарствует весьма мало. Русский же народ, соединясь со всеми языками, желающими мстить Измаилу, его победят вторично; седмихолмие возмут со всеми его принадлежностями. В сие время междусобную воставят битву даже до девятаго часа; тогда глас возопиет трижды; станите, станите со страхом! бегите скорее, в десных странах обрящете мужа знаменитаго, чуднаго и мужественнаго; его имейте Владыкою; друг бо мой есть, и взявши его волю мою исполняйте»^{34}.

Индикт — в византийской традиции пятнадцатилетний временной цикл — оборачивается в предсказании мистической единицей времени, неопределенным отрезком пути, которым шествует человечество. Истолковать сказанное можно примерно так: сначала Царство Измаила, или царство мусульманское, победит род Палеологов, то есть христиан. Затем начнутся войны, в результате которых будет побежден Измаил. Но не окончательно. На новую битву с Измаилом пойдут все земные народы во главе с «русским народом», одержат над мусульманами победу и освободят Константинополь («седмихолмие»). В греческом подлиннике сказано было «род русых» — в России мутноватые «русые» без лишних затей превратились в «русских». В тексте содержалось и указание на то, что возглавить последнюю правую битву суждено «мужу знаменитому, чудному и мужественному» из «десных», то есть православных стран. Роль чудомужа, друга Бога и проводника Его воли на земле, вполне могла достаться Константину Павловичу.

В своем знаменитом письме императору Иосифу (от 10 сентября 1782 года) Екатерина сформулировала суть «греческого проекта» с предельной ясностью. «Неограниченное доверие, которое я питаю к вашему императорскому величеству, — заверяла императрица своего адресата, — дает мне твердую уверенность, что в случае, если бы успехи наши в предстоящей войне дали нам возможность освободить Европу от врага Христова племени, выгнав его из Константинополя, ваше императорское величество не откажете мне в вашем содействии для восстановления древней Греческой империи на развалинах ныне господствующего на прежнем месте онаго варварского владычества, конечно, при непременном с моей стороны условии поставить это новое греческое государство в полную независимость от моей собственной державы, возведя на ея престол младшего из моих внуков, князя Константина, который в таком случае обязался бы отречься навсегда от всяких притязаний на русский престол, так как эти два государства никогда не могут и не должны слиться под державою одного государя»^{35}.

В том же письме Екатерина предлагала параллельно создать небольшое буферное государство Дакию (так называлась когда-то римская провинция), чтобы ни Австрия, ни Россия не имели с Оттоманской Портой общих границ. Дакия должна была оставаться государством независимым и от Австрии, и от России и управляться христианским государем — возможно Потемкиным, возможно Константином.

Границы Дакии тянулись бы по Днестру и Черному морю со стороны России, по Дунаю со стороны Турции и по реке Алуте до ее впадения в Дунай со стороны Австрии — всё это примерно там, где сейчас находятся восточная часть Румынии и Молдавия. В итоге с австрийским императором договориться так и не удалось — соблюсти территориальные интересы и Австрии, и России оказалось невозможно. Однако от идеи образовать Дакию императрица не отказалась. 21 апреля (2 мая) 1788 года, судя по записи Храповицкого, она вновь упоминала о Дакии, а в 1794 году между Австрией и Россией был заключен договор, предполагавший создание независимого государства из Молдавии и Валахии.

В апреле 1783 года в результате сложной дипломатической игры Крым, прежде подчинявшийся Османской империи, был присоединен к России. Выход в Черное море освободился, и Россия приблизилась к Константинополю еще на шаг. Потемкин с мнимым простодушием спрашивал в письме русскому посланнику в Турции Я.И. Булгакову, не заехать ли ему в древнюю столицу на судне из Крыма, — Булгаков не без ужаса отвечал, что это было бы затруднительно^{36}. Светлейший князь поездку отложил и начал обустраивать свою карманную Грецию и Византию — осваивать Крымский полуостров. Отныне Крым стал Тавридой, а его владыка и повелитель Григорий Александрович Потемкин — князем Таврическим.

17 (28) августа 1787 года статс-секретарь Екатерины А.В. Храповицкий записывает в своем «Дневнике», что обнаружил среди старых бумаг «в сундуке» секретный проект Потемкина, который предполагал занять Баку, Дербент и, присоединив к ним Гелань, образовать новое государство — Албанию. Корона албанского государя также предназначалась Константину. Похоже, что план родился у Потемкина еще в период присоединения Крыма — реализации его помешала очередная война с Турцией.

В 1787 году началось знаменитое путешествие императрицы по покоренным крымским землям. Дорогу ее — буквально — устилали васильки и ромашки. Встречавшему кортеж населению позволено было посыпать улицы травой и полевыми цветами, по Херсону Екатерина ехала дорогой, покрытой зеленым сукном, на пути ее воздвигались дворцы, триумфальные арки, мосты, строились опрятные деревеньки, ветхие здания сносились, дурно пахнущие переносились, императрицу встречали приветственными речами, хлебом-солью, барабанным боем и ружейной пальбой. Князь Таврический не только развлекал государыню, но и себя выручал — недоброжелатели давно уже пытались убедить императрицу в том, что громадные средства, выделенные Потемкину на освоение Крымского края, распыляются в никуда.

Екатерине очень хотелось взять любимых внуков с собой в таврическое путешествие, не с тем одним, чтобы развлечь и познакомить их с новыми российскими владениями, но и для ограждения от вредного родительского влияния. Слишком надолго она оставляла мальчиков одних — путешествие должно было продлиться полгода. Но тут разыгралась небольшая семейная драма.