Константин Павлович: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

9 (21) сентября 1827 года случилось событие в общем обыкновенное, каких каждый день на земле происходят тысячи, однако неизменно, хотя бы на мгновение вносящее в беспокойный мир нежность и тишину. У Николая Павловича родился второй сын. Император назвал его в честь старшего брата Константином и пригласил цесаревича в крестные. С приятным известием в Варшаву был отправлен генерал-адъютант А.Ф. Орлов. Цесаревич откликнулся как будто растроганным и благодарным, но в то же время крайне напряженным письмом:

«Как, дорогой брат, я сумею когда-либо отблагодарить вас за все внимание и за все милости, которыми вы удостаиваете меня:

1) ваша память обо мне в столь важный момент;

2) дать вашему сыну имя в память обо мне;

3) возвестить об этой более чем счастливой новости через посредство одного из ваших генерал-адъютантов;

4) назначить меня его крестным отцом»^{491}.

Есть что-то противоестественное и демонстративное в этом аккуратном перечислении государевых милостей. Хотя благодарить Николая действительно стоило, не столько за «память в столь важный момент» и назначение крестным, сколько за то, что оказалось следствием этой памяти. Явление в свет Константина Николаевича, будущего генерал-адмирала и реформатора русского флота, на несколько десятков лет продлило мифологическое бессмертие нашего героя. В этом смысле Николай сделал цесаревичу действительно царский подарок, о котором сам император, впрочем, не подозревал.

В выборе имени для новорожденного сына Николаем двигало отнюдь не одно уважение к брату. В 1827 году имя Константин обрело новую политическую значимость. Незадолго до рождения Константина Николаевича, 24 июня (6 июля) 1827 года, Англия, Франция и Россия заключили Лондонский договор, предлагавший Оттоманской Порте посредничество с целью установления мира между турками и греками. Реально договор представлял собой форму давления на Порту; союзники протягивали руку помощи грекам. На Среднем Востоке Россия уже вела войну с Персией, которая вот-вот должна была завершиться русской победой, а это означало почти неизбежную войну с Турцией.

В этой сгустившейся предгрозовой атмосфере имя византийского императора, как и прежде, зазвучало для Востока устрашающе, а для россиян призывно. Фантазия поэтов и уличных болтунов немедленно поставила «порфирородного младенца» Константина Николаевича во главе русских войск и грядущих завоеваний.

Так в стихах на рождение Константина Николаевича Федор Глинка выстраивал, по литературным обычаям того времени, мифологическую родословную младенца — в упомянутых здесь Александре и Константине можно было увидеть как ближайших родственников и дядьев, так и Александра Македонского и Константина Великого. Глинке вторил поэт и драматург Борис Михайлович Федоров, который намекал на географию будущих побед великого князя яснее, однако тоже осторожничал и размывал очертания и сроки «славных дел», помещая их в лестный для русского патриота, но загадочный туман:

Как видим, Федоров не забыл раскланяться и с Константином Павловичем, невзирая на явную натяжку этой параллели и возрастное несовпадение — младший брат Константин Николаевич должен был стать старшему брату Александру Николаевичу тем же, чем старший Константин Павлович стал для младшего Николая Павловича.

Толпа на столичных улицах была смелее поэтов. В разговорах, которые вели между собой мещане, дворня, клирики, лавочники и их покупатели, Константин Николаевич уже без затей превращался в освободителя Гроба Господня и спасителя христиан от мусульманского ига. Иного от царевича с таким именем ждать было невозможно.

Мартын Задека, «глава халдейский мудрецов, гадатель, толкователь снов», был, как известно, персонажем вымышленным. Этот 106-летний старец якобы жил в Швейцарии в Альпийских горах, по одним сведениям — в XI веке, по другим — в XVIII; русская публика хорошо знала его по толкователю снов, включавшему также гадательный оракул и руководство по хиромантии^{495}.

Народная молва ссылалась на книжечку с предсказаниями, впервые вышедшую еще в эпоху «греческого проекта», а затем по крайней мере дважды переизданную, в которой Задека не оставил без внимания и восточный вопрос, предсказав туркам разорение, глад, мор и изгнание в чужие края[53]. И хотя гадатель сообщает, что земли неверных будут захвачены христианами, какой именно народ и государь разорят турков, Задека умалчивает. Однако обладавший очами и ушами видел и слышал всё, что требовалось. Любопытно, что в своем прорицании Задека особенно подробно предсказывает завоевание Константинополя и лишь мимоходом упоминает о том, что и Иерусалим будет завоеван христианами.

Согласно же процитированному выше отчету А.Ф. Бенкендорфу о разговорах на улицах, народ толковал о том, что Константин Николаевич воцарится в Иерусалиме, а про Константинополь не вспоминал вовсе. Возможно, Иерусалим вытеснил в народном сознании Царьград потому, что в 1827 году жив еще был главный герой «греческого проекта» Константин Павлович и место освободителя «Седмихолмого» пока еще не стало вакантным. Еще вероятнее, что осведомитель Бенкендорфа слышал не все разговоры.

Это вполне подтверждает агентурная записка Фаддея Булгарина в Третье отделение о «слухах и толках по поводу рождения великого князя Константина Николаевича» — здесь речь идет уже о Константинополе. Согласно булгаринским сведениям, современники различили провиденциальный смысл и в дате рождения Константина Николаевича, появившегося на свет 9 сентября. «Обстоятельство, что великий князь Константин Николаевич родился в то самое утро, когда Дмитрий Донской праздновал победу над Мамаем, почитают счастливым предзнаменованием для новорожденного, — отмечал Булгарин. — Известно также и напечатано в русской книге при покойной императрице Екатерине, что на Востоке существует пророчество, якобы русский князь Константин освободит Царьград от мусульман. Когда цесаревич Константин Павлович объявлен был императором, многие носились с тою книгою, и особенно купечество. Ныне опять взялись за оную. Любовь к чудесному оживляет разговоры»^{496}. «Видок Фиглярин» (как называл Булгарина Пушкин) упоминает ту же книгу с предречениями о падении Турецкой империи, в которой печаталось и предсказание Задеки, но ссылается на другую ее часть — «предречение» звездослова Муста-Эддына султану Амурату о падении Турецкой империи, а также надпись на гробе императора Константина о победе «рода русых» над родом Измаила. Очевидно, что книжка эта, последний раз изданная в XVIII веке, и в самом деле была извлечена из нетей и переиздана в 1828 году.

Календарная близость дня рождения Константина Николаевича и дня Куликовской битвы была воспета и в стихах. 10 сентября 1827 года в газете «Северная пчела», одним из издателей которой являлся как раз Булгарин, появилась анонимная ода «На рождение Его Императорского Высочества, великого князя Константина Николаевича». Победы Дмитрия Донского подавались здесь как предвестие побед Константина Николаевича:

Автор стихотворения (не исключено, что это был всё тот же Булгарин) сопровождает его подробной сноской, где напоминает читателю о том, что 9 сентября — день торжества для Дмитрия Донского, и сообщает, что сам он является владельцем Куликова поля, посему «в то самое время, когда жители столицы внимали пушечным выстрелам и радовались, что надежды императорского дома и целой России исполнились, день Куликовой битвы и имя Константина, страшные на Востоке врагам Христианства, представились воображению поэта в первую минуту радостной вести о рождении великого князя»^{497}.

И всё же Константин Николаевич не был наследником престола. Только бездетность старшего сына Николая, Александра Николаевича, могла сделать его претендентом на императорскую корону. В 1827 году это было делом далекого будущего, и чтобы все мечты и предположения превратились в реальность, должно было пройти еще по крайней мере лет тридцать. Народ всё равно ликовал. У него была своя логика, вытекающая из событий недавней российской истории. Сходство имен определило направление народных ожиданий: если Константин «первый», младший брат императора Александра I, стал наследником престола, почему Константин «второй», младший брат «второго» Александра, будущего императора, также не может оказаться наследником? В уже цитированной агентурной записке Булгарин писал: «Старики говорят: “Мы помним, когда у Императора Павла 1-го родился третий сын, нынешний государь, тогда говорили: довольно для престола и двух молодцов. Что ж вышло, оба молодца остались бездетными, и престол достался третьему. Теперь надобно молить: дай Бог князей!”»^{498}.

Бог не поскупился, князья у Николая Павловича и Александры Федоровны родились. Александр Николаевич тоже был награжден несколькими сыновьями, но мифологические судьбы Константина Павловича и Константина Николаевича отныне слились воедино, и с течением лет народная молва всё слабее различала их между собою.

«ПОШЕЛ ТУРОК ВОЕВАТЬ»{499},[54]

«Я имел честь получить почтеннейшее письмо Вашего Сиятельства от 24 прошедшего января при возвращении моем из С.Петербурга, за которое приношу вам мою искреннейшую благодарность. Изъяснение в оном мнения вашего относительно нынешнего политического положения Европы есть совершенно согласное с моим, присовокупляя к сему, что я в пребывание мое в С.-Петербурге, нимало не скрывая, откровенно и гласно изъявлял оное, начиная сие пред самим Государем Императором, что иметь нам войну нет никакой в виду пользы. Начать оную весьма легко; какой же будет конец — это одному только Богу известно. Надеяться на свою силу невозможно. Наполеон показал над собою разительный пример: при всем могуществе его — какие вышли последствия? И хотя уничтожение его сил приписывают не столько нашему оружию, как морозам. То и с нами не может ли подобного сему случиться от турецких жаров? И турецкие дела представляют такую компликацию, что, начав с турками войну, могут от оной возгореться такие последствия, которым и конца предвидеть не можно. Положим, чтобы мы заняли Царьград; но не говоря уже о чрезмерных пожертвованиях, к чему сие ведет? Установить какую-то показную греческую республику, подобную как Американские штаты и полуденные американские же новые республики. Какую от сего ожидать для России пользу, иметь ли таких себе соседей или турок, в этом, кажется, нет сомнения. Я нашел в С.-Петербурге весьма многих лиц, которые согласно со мною судят и предвидят сии обстоятельства, и я старался, сколько мне было возможно, утушать огонь»{500}.

14 (26) апреля 1828 года Николай подписал Манифест о войне с Турцией. Через 11 дней русская 95-тысячная армия под предводительством фельдмаршала Витгенштейна вступила на территорию Дунайских княжеств. В конце мая к ней присоединился и сам император, решив лично участвовать в походе, чтобы «быть готовым принять в любой момент предложения султана», которые тот, возможно, пожелает сделать, «а также и для того, чтобы иметь возможность остановить войска», когда это покажется необходимо^{501}.

Прологом к войне послужило истребление союзниками (Россией, Англией и Францией) турецкого и египетского флота в Наваринской бухте. Поводом к сражению послужило убийство парламентера союзнических держав, в итоге 8 (20) октября 1827 года флот союзников одержал верх над турками, несмотря на численное превосходство последних. Николай был доволен и героизмом русских, и единодушием объединенных войск, и тем, что позиция России отныне совершенно прояснилась: «В этом деле мы не являемся ни греками, ни турками», «мы желаем лишь порядка и спокойствия»^{502}.

Константин Павлович считал, что наваринская победа выгодна одним англичанам, и, очевидно, совершенно забыв вкус молока вскармливавшей его гречанки, полагал, что греческое восстание должно быть подавлено^{503}. Посетив Петербург в начале 1828 года, цесаревич ясно высказывался против войны с Турцией, находя ее делом опасным и непредсказуемым. «По слабому моему разумению, не с Востока можем мы ожидать зла, но с Запада, из этого очага всяких возмутительных мыслей»^{504}, — замечал он в одном из частных писем уже в разгар войны.

Нетрудно себе представить, как при таких взглядах цесаревич реагировал на предложение Николая привлечь к участию в войне поляков. Николай, надеясь включить в состав русских войск польские, хотел достичь сразу нескольких целей. Во-первых, для чего-нибудь и существовала же польская армия, доведенная цесаревичем до идеального состояния; отчего было не проверить ее в бою? Во-вторых, поляки, имевшие свою историю отношений с турками, могли вспомнить славные времена короля Яна Собеского, не раз побивавшего турецкую армию в 80-е годы XVII века; участие в новой войне с турками польстило бы их национальному самолюбию. В-третьих, общее сражение против магометан могло сплотить братьев-славян теснее, чем самая пламенная речь российского государя на сейме, самые заманчивые обещания, клятвы в дружбе и договоренности. В результате неприязнь поляков к русскому правительству могла стать слабее.

Но как было бросить в бойню, грязь, пот, хрип, крик — словом, на верную гибель вышколенное, обожаемое, чистенькое польское войско, в котором едва не каждого цесаревич знал лично — и в лицо, и по имени? «Война портит войско». И на предложение государя цесаревич отвечал твердым отказом. «Помню, что государь думал отправить часть польской армии в поход… Великий князь Константин Павлович не согласился с этим мнением, хотел удержать, сохранить свою армию; и точно, он сохранил ее в целости против себя и России, — с горечью замечала позднее А.Д. Блудова, дочь товарища министра народного просвещения Д.Н. Блудова. — Помню, что батюшка и все наши друзья находили это большой, несчастной ошибкой; но положение великого князя и отношение государя к нему были такие особенные, такие ненормальные, что уступка желанию старшего брата была необходимой»^{505}. 18 польских офицеров цесаревич отстоять всё же не смог; по настоянию Николая они были отправлены на Балканский полуостров выполнять не только военную, но и символическую миссию, и справились с обеими задачами отлично — в одном из писем Константину Николай отзывался о них с похвалой.

После капитуляции Варны, сильнейшей турецкой крепости, у стен которой погиб в ноябре 1444 года польский и венгерский король Владислав III, Николай отправил в дар Варшаве 12 найденных в крепости турецких пушек — в воспоминание о героической гибели Владислава, теперь отомщенной русскими войсками. Поляки дружеский жест не оценили, увидев в присланном даре унижение — и не без оснований: польский король Владислав был мусульманами побежден, а русский император мусульман победил^{506}.

Увы, победа над Варной не означала прекращения военных действий. Война оказалась гораздо тяжелее и продолжительнее, чем предполагалось вначале. По окончании первой кампании предстояла вторая — уже с генералом Дибичем во главе и без императора в армии, — пока же русские войска отправились на зимние квартиры, а Николай Павлович в Россию. Только чудом он не утонул во время поднявшейся на Черном море бури и 14 (26) октября прибыл в Петербург. Накануне государя томили дурные предчувствия, оттого-то он и спешил в столицу, невзирая на непогоду. Предчувствия не обманули — в Петербурге Николай Павлович застал императрицу Марию Федоровну при смерти. Она умерла 25 октября (5 ноября) 1828 года. Константин тоже приехал из Варшавы на две недели отдать матери последнее целование.

«Из младшего в семействе я сделался силою обстоятельств, так сказать, его ветераном, — писал Константин в письме Лагарпу 31 декабря 1828 года. — Я приближаюсь к пятидесятилетию, а это приводит к размышлению, особенно в наш век, столь обильный событиями всякого рода. Проведши 34 года на действительной службе, из коих имел счастие посвятить 25 лет на службу любимейшему, почтеннейшему и снисходительнейшему из государей, можно сказать себе, что исполнил свое поприще без стыда и что пора удалиться. Время иллюзий прошло, то время, где всё кажется прекрасным; пора очистить место другим. Утешения и воспоминания о прошедшем остаются, и говоришь себе, что если не делал лучше, то не делал и хуже других. Вы бы не узнали меня по этим философским строкам, любезный и почтенный наставник, но они внушены опытом. Не подумайте, впрочем, чтобы я начертал их в минуту дурного расположения духа; напротив, я не могу нахвалиться всем вниманием и предупредительностью моего семейства или остатков его и всей публики, но 50 лет жизни и 34 года деятельной службы чувствительны и тяготеют. Бывши в Петербурге, чтобы отдать последний долг бренным останкам матушки, я довольно серьезно занемог, так что доктор хмурился в продолжение 48 часов, но благодаря Богу, попечениям моего доктора и 38-летнего друга Линдстрема и благодаря всеобщему участию, выразившемуся во всех слоях общества, я поправился через неделю. Государь, государыня и мой добрый и милый Михаил оказали мне особенное участие, которого я ввек не забуду. Теперь я возвратился к жене и мирно ожидаю событий и что захотят из меня сделать. Я счастлив у себя и главным двигателем к тому моя жена. Я уверен, что, если бы вы ее знали, она бы заслужила ваше одобрение»^{507}.

[53] Предречение о падении Турецкой империи, возвещенное Султану Амурату аравийским звездословом Муста-Эддыном…

[54] В процитированной исторической песне Константин спасает Николая от верной гибели, которую приготовили ему «сеноторские судьи».