Константин Павлович: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

24 июня (6 июля) 1801 года в Петербурге была учреждена воинская комиссия, главой ее Александр назначил Константина. Комиссия должна была заняться реорганизацией военных сил — определить число войск по разным родам, количество людей в полку и роте, решить вопросы продовольствия, обмундирования, содержания артиллерии и в итоге сократить расходы на армию. То была родная для цесаревича стихия: мелкие уточнения, поправки, подсчеты, таблицы, никаких потрясений и реформ — комиссия предложила приписать полки к постоянным квартирам, распределить войска по четырнадцати инспекциям, прибавить к пехоте мушкетерский и егерский полки… Попутно Константин учреждал при кавалерийских полках запасные эскадроны и полуэскадроны (приказ от 21 декабря 1803 года), усиливал состав лейб-казачьего полка (приказ от 17 февраля 1804 года), составил устав о лагерной службе. В марте 1804 года император учредил совет о военных корпусах, председателем которого тоже стал цесаревич, — совет занялся созданием губернских военных училищ и преобразованием кадетских корпусов. Но еще до того, зимой 1803 года, у великого князя завелась новая военная игрушка.

В зимний Петербург приехал красавец и молодец граф Пальфи, австрийский уланский офицер, прикомандированный к австрийской миссии в столице. Самым заметным достоинством графа была военная форма. «Уланский мундир в обтяжку сидел на нем бесподобно, и все дамы и мужчины заглядывались на прекрасного улана. Уланский австрийский мундир был усовершенствованный старинный польский уланский наряд, с той разницей, что куртка с тыла была сшита колетом и не имела на боках отворотов, что она и панталоны были узкие, в обтяжку, и шапка была красивой формы, как нынешние уланские шапки, а при шапке был султан»^{208}.

Константин Павлович был очарован изяществом чудесного мундира с первого взгляда. Являясь генерал-инспектором кавалерии, он испросил у императора позволения сформировать особый конный полк, по образцу австрийского, и назвать его уланским. В это время как раз формировались Белорусский и Одесский гусарские полки, причем средства, отпущенные на обмундирование последнего, еще не были израсходованы. И вместо гусарского Одесского в свет явился Уланский Его Императорского Высочества Цесаревича и Великого князя Константина Павловича полк. Цесаревич стал шефом полка, а командиром назначил одного из лучших кавалерийских офицеров, генерал-майора и барона Меллера-Закомельского. Штаб был устроен в Киевской губернии, в местечке Махновка, там же за неимением казарм в домах обывателей расположились и уланы. В Махновку приехали петербургские и австрийские ремесленники и портные, чтобы помочь новому войску правильно обмундироваться. Уланских шапок с галунами и белыми султанами из перьев, эполет и этишкетов в русских лавках не было — шапки делали галицийские мастера, остальное изготовлялось на фабрике. Из Петербурга в Махновку то и дело приезжали курьеры его высочества, везя в полк деньги и офицерские вещи. Сам Константин тоже посещал местечко несколько раз.

К весне 1804-го полк был окончательно сформирован, одет, обут и усажен на крепких донских скакунов, которых подарил его высочеству атаман Войска Донского граф Матвей Иванович Платов. Вскоре, правда, оказалось, что донским красавцам тяжело уланское седло с вьюком и пистолетами, лошадь приседала и отказывалась идти галопом. Это были издержки. Когда платовских лошадей поубивали в сражении, уланы пересели на других, более подходящих.

Пять офицеров и пять унтер-офицеров из новенького полка, сплошь молодцов, цесаревич взял с собой в столицу для обучения тонкостям кавалерийского дела. На улице вокруг уланов собирались толпы, дивящиеся на необычную форму, синие шапки с петушиными султанами, красные воротники; на вахтпарадах от уланов невозможно было оторвать глаз, цесаревич возил своих нарядных подопечных и в частные дома. Вскоре уланский мундир вошел в моду. Многие гвардейцы стали проситься к цесаревичу в полк, но великий князь всем отказывал, не желая, чтобы «старшие», то есть тертые гвардейцы, сели «на голову» младшим — уланам.

В Махновке тем временем начались эскадронные учения. Однако мирным военным упражнениям суждено было продолжаться недолго. Все разговоры и в обществе, и в казарме велись только о политике — одни хотели с французами мира, другие говорили о союзе с Англией, мечтали о деле и надеялись, что война с Наполеоном вот-вот будет объявлена. В ночь с 20 на 21 марта по приговору французского военного суда был казнен принц Бурбонского дома, герцог Энгиенский — якобы за организацию заговора на жизнь Наполеона. В Европе поднялась антибонапартовская буря, особенно мощная в России, молодые люди вступали в новообразуемые полки и ежедневно ждали приказа выступить за границу.

ЖРЕБИЙ БРОШЕН

2 декабря 1804 года состоялась пышная коронация Наполеона, первый консул Бонапарт превратился в наследственного императора французов. В Париже несколько дней продолжались празднества, сияли иллюминации, играла музыка, гремел салют — но и в дни триумфа Наполеон знал, что формирование антифранцузской коалиции идет полным ходом. К осени 1805 года в нее входили Швеция, Англия, Австрия и Россия.

Лето 1805 года прошло в приготовлениях к войне. Русские войска сосредоточивались на границе и в августе выступили за ее пределы, торопясь на помощь австрийцам. 3 августа уланы двинулись из Махновки в Брест-Литовск, а оттуда через Радом и Краков — на Троппау к Ольмюцу. В середине августа из Петербурга вышла и гвардия под командованием Константина Павловича. В сентябре вслед за братом отправился император Александр. Наполеон тоже не терял времени. Узнав, что австрийцы вступили в Баварию, он немедленно пошел им навстречу и вскоре вынудил капитулировать 28-тысячную армию генерала Макка. Оставшиеся части австрийского войска были разбиты, уничтожены или взяты в плен. Наполеон двинулся к Вене.

Наступил день печального для союзной армии сражения, состоявшегося в 120 километрах от Вены, рядом с деревней Аустерлиц. День 20 ноября 1805 года выдался солнечным. «В 8 часов утра русские двинулись к нападению на французов, по составленной с вечера диспозиции. Наполеон стоял на кургане и смотрел на движение русских… Видя, что русские исполняют движение, которое он предвидел, а именно тянутся на правый фланг французской армии, Наполеон не мог скрыть своей радости и воскликнул: “Попались в мои руки! (lis sont a moi!)”».

Так и было. Попался и Константин Павлович со своей гвардией и Уланским полком, одетым как для парада, — сам цесаревич был в нарядной каске и колете. По диспозиции, соединившись с австрийским отрядом князя Лихтенштейна, гвардия цесаревича должна была составлять резерв правого крыла, но Лихтенштейн опоздал, и гвардия оказалась на первой линии, лицом к лицу с неприятелем. Великий князь повел гвардейцев назад, к деревне Блазовицы, там по диспозиции должны были стоять русские, однако французы, диспозицию не читавшие, уже вытеснили их оттуда и открыли по русской гвардии пушечный огонь. Тут прибыл наконец и Лихтенштейн с отрядом. Цесаревич обрадовался ему как родному, на радостях прискакал к Уланскому полку, поздоровался с солдатами, а генерала Меллера-Закомельского обнял и поцеловал.

— Ребята! — прокричал Константин солдатам. — Помните, чье имя вы носите! Не выдавай!

— Рады умереть! — выдохнули ребята.

Вот она, суворовская школа, быстрота и натиск, личная преданность предводителю, отцу родному. Умирать за кого-то всегда легче. У великого князя, тоже в полном согласии с суворовскими заветами, и мысли не было о том, чтобы пожалеть людей, — на то и война, чтобы убивать и быть убитым. И всё же зоркий суворовский глаз, как правило, видел, когда гибель солдат обеспечит желанную победу — принесенные им жертвы редко оставались без плода. Константин послал уланов не только на верную смерть, но и на верный проигрыш.

«С криком ура! стремглав понесся Уланский его высочества полк за генералом своим и офицерами, которые скакали перед фронтом. Французская кавалерия, хотя и превосходная числом, обратилась в тыл, проскакала через интервалы, между батальонами пехоты, и построилась за пушками. Уланы бросились на пехоту и, невзирая на жестокий ружейный огонь, пробились через нее. Французская пехота побежала направо и налево и выстроилась, и артиллерия, стоявшая за пехотою, встретила улан картечью. И это не удержало геройского порыва полка! Уланы смело поскакали на пушки и стали рубить французских артиллеристов. Дошло до ручной схватки. Ротмистра Ганемана, замахнувшегося саблею на одного из них и нагнувшегося, другой артиллерист сбил с лошади ударом банника в голову. Некоторые уланы даже соскакивали с лошадей и с саблею в руке бросались на артиллеристов. Ожесточение равнялось мужеству. Но при атаке пехоты и при картечных выстрелах сжатый фронт Уланского полка расстроился, и уланы сражались или поодиночке, или малыми толпами, а кроме того, донские лошади, не способные вовсе к мундштуку, закусив удила, занесли множество улан в средину неприятелей. Видя, что уланы уже не могут опереться фронтом, Келлерман бросился на них с тремя отличнейшими полками французской конницы — и уланы должны были обратиться в тыл. Тут приняла их с обоих флангов ружейным огнем та самая пехота, через которую они прежде проскакали, и Уланский полк совершенно расстроился»[20].

Расцелованный великим князем Егор Иванович Меллер-Закомельский сражался с отменной храбростью, был ранен в грудь и едва не убит — Владимирский крест уберег его от неминуемой гибели, пуля скользнула по металлу. На раненого полководца налетели французские гусары и взяли его в плен вместе с несколькими офицерами, защищавшими генерала до последней минуты. Константин Павлович отвел остатки гвардии за Раусницкий ручей. Началось всеобщее беспорядочное отступление. Сражение было проиграно. Вместо веселого парада и молодецкой победы вышли бойня и конфуз. Из тысячи улан домой не вернулась даже половина. За храбрость полк наградили особой военной наградой — 24 серебряными трубами с орлами, но затмить позора поражения это никак не могло.

Константин Павлович вернулся в Петербург. Началось комплектование поредевшего Уланского полка, и к следующей войне с французами полк был уже в полном порядке. На этот раз, правда, в нем оказалось множество поляков и малороссов. Когда уланы шли с новым походом по Петербургской губернии, крестьяне прятали от них детей — пронесся слух, что чудища-уланы кушают младенцев — причиной тому были невиданный прежде уланский наряд и их дурной русский язык.

16 ноября 1806 года вышел манифест о новой войне с французами. 30 ноября был издан манифест об учреждении милиции. «По поводу милиции всюду были назначены областные начальники, отправлены генералы, сенаторы для обмундирования и наблюдения за порядком, вооружением ратников и так далее»[21]. Главное же, в милицейских отрядах, набираемых из крестьян, уже тлел будущий пламень народной войны, это была словно бы репетиция предстоящей партизанской войны с Бонапартом. «Военная деятельность охватила всю Россию. Эта деятельность была несколько платоническая; она мало дала знать себя врагу на деле, но могла бы надоумить его, что в народе есть глубокое чувство ненависти к нему и что разгорится она во всей ярости своей, когда вызовет он ее на родной почве и на рукопашный бой», — замечал П.А. Вяземский[22].

Формированием батальона императорской милиции из собственных крестьян императорской фамилии занялся и Константин Павлович. Почти все солдаты были чухонцы, командовать ими великий князь назначил корпусных офицеров и выпускников кадетских корпусов, которым пришлось для этого выучить финский. В военном зале стрельнинского дворца проходили смотры милицейских отрядов. И в кампании 1807 года чухонцы не подвели; милицейский батальон сражался до того храбро, что был включен в гвардию и стал основой лейб-гвардии Финляндского полка.

По приказу Александра гвардия выступила из Петербурга 13 февраля 1807 года и зашагала по Рижскому тракту. Стояли морозы, боевой дух мерзнущего войска поддерживал военный оркестр, трубачи трубили марши. Константин Павлович, по-прежнему возглавлявший гвардию, шел с родным Уланским полком, был бодр, весел, шутил с офицерами и солдатами, приказал выдавать офицерам порционные (то есть столовые, предназначенные на обед) деньги из собственного кармана. Офицеры денег не брали, хватало пока своих, но когда порционных накопилось до семи тысяч, отдали их израненному в Аустерлицком сражении товарищу, бедному отцу семейства. Узнав об этом, великий князь прослезился и прижал к сердцу полкового командира, добрейшего полковника Чаликова, а в его лице — весь полк[23].

Однако поход был снова неудачен для русских и союзников, на этот раз пруссаков, которых русские солдаты недолюбливали за немецкую скупость и спесь. В сражении под Гейльсбергом русские потерпели сокрушительное поражение.

Главнокомандующий русской армией Беннигсен отправил Константина Павловича в Тильзит к императору с докладом об истинном и весьма бедственном положении дел. Великий князь настоятельно советовал брату заключить мир, он лично убедился, какие огромные потери терпит русская армия, и притом впустую[24]. Александр колебался. Условия мира не были для России унизительны, однако русский император мыслил себя освободителем Европы от корсиканского самозванца, ему же предлагали вступить с самозванцем в переговоры… Но пришло сообщение о новом поражении русских при Фридланде. Положение сделалось угрожающим, деваться было некуда.

Произошла знаменитая встреча императоров на реке Неман, 27 июня 1807 года был подписан мир. Константин находился в свите Александра, так же, как брат, обнял Наполеона, улыбался ему и не скрывал своего восхищения перед военным гением французского императора. Он обменялся с Наполеоном шпагами, с почтительностью принял ленту Почетного легиона — орден, которым французский император наградил цесаревича и еще нескольких человек из русской свиты.

Александр и Наполеон по очереди обедали друг у друга, ходили под руку. Александру было горько, но он свою горечь умело скрывал. Константин вздыхал с облегчением. Война кончалась, а значит, кончались и неудачи, поражения, гибель сотен и тысяч людей. То самое войско, та самая гвардия, уланы, о которых он пекся денно и нощно, для которых рисовал эскизы формы, кому распределял довольствие, на кого орал в часы учения, кому ссуживал деньги из собственного кармана, кого за провинности отправлял на гауптвахту и от всего сердца прощал, — словом, его любезные дети превращались в пушечное мясо.

СТРЕЛЬНИНСКИЕ ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЯ

30 августа (11 сентября) 1807 года Константин был назначен генерал-инспектором всей кавалерии. В 1808-м вошел в состав Комитета для образования воинских уставов, который работал вплоть до войны 1812 года и подготовил первую часть Пехотного устава и Устав эскадронного учения[26], составленный непосредственно великим князем.

Похоже, именно в это время в Константине Павловиче совершился перелом — он окончательно разлюбил войну. «Война портит войско!» — теперь это была любимая его поговорка. Отныне он хотел для себя лишь славы блестящего организатора армии, составителя законов и правил, которым армия должна подчиняться, репутации отца солдатов, наконец, — но только не лавров победителя-полководца, отдающих кровью и тлением разлагающихся на поле сражения трупов. Нет, нет и нет. Константин Павлович вернулся в Стрельну и с удовольствием занялся своим любимым военным делом — таким невинным и мирным, пока пушки стреляют вхолостую. Унылые мелочи, коими переполнена жизнь военного администратора, его не тяготили, скучное однообразие парадов только веселило — и сердце, и глаз цесаревича устали от пестроты и тяжести военных впечатлений.

Служилось под его началом по-прежнему трудно. Цесаревич был вспыльчив, непредсказуем, во гневе страшен, несправедлив, окружающих уважал мало. Уважение к человеку — это было из какой-то совсем другой, европейской, просвещенческой, либералами сочиненной оперы; Константин же шагал в ритме русской солдатской песни, знавшей всего два чувства — любовь и страх. Из первой следовала слепая покорность, из второго вытекало нерассуждающее послушание. Офицер есть не что иное, как машина.

Относительно спокойно было лишь самому ближайшему кругу — адъютантам, которые прощали своему начальнику всё, исполняя любые его прихоти, поддерживая самые странные его затеи, ничему не дивясь. Адъютант цесаревича Николай Дмитриевич Олсуфьев{210}, храбрый полковник, преданный подчиненный, умевший гасить гнев Константина незамысловатой шуткой, умерший раньше других, в 1817 году, в чине генерал-майора. Друг сердечный, Федор Петрович Опочинин, в котором Вяземский отмечал «и тонкость, и сметливость, и наблюдательность», а также шутливость и ум «совершенно русской складки и русского содержания»{211}. Константин Павлович, в котором, по выражению Вяземского, тоже била «чисто русская струя», любил Опочинина за живую беседу и рассказы, на которые тот был неистощим. Федор Петрович сделал отличную карьеру, долгие годы являлся членом Государственного совета, дослужился до действительного тайного советника. Наконец, маленький, плотный Дмитрий Дмитриевич Курута, более верный раб, чем друг, умный и хитрый, тот самый вышедший из «греческого проекта» чистокровный грек, до сих пор в конце писем Константину прибавляющий словечко-другое по-гречески, «апо один кардион» — «от всего сердца». Ближайшее окружение кое-как приспособилось к нраву великого князя, но получалось это далеко не у всех, многие службой в Уланском полку, когда-то казавшейся привлекательной и праздничной, тяготились.

Не только в трудном характере Константина Павловича заключалось тут дело. Служить в Стрельне было еще и отменно скучно — в стрельнинской слободе, состоявшей из убогих лачуг, располагался всего один трактир, куда и собирались любители метнуть банк и пропустить чарку-другую. А рядом был Петербург, желанный, но почти недоступный — ездить в столицу позволялось лишь с личного разрешения Константина Павловича, по получении специального билета, подписанного его высочеством. «Это-то обстоятельство и служило всегдашним камнем преткновения для молодых офицеров. Проситься в Петербург можно было только по очереди и то в свободное время и не слишком часто — обстоятельства, которым молодежь подчинялась не без труда, тем более что жажда удовольствий магнитом притягивала к столице: то на русском театре дают озеровско-го “Эдипа в Афинах” — трагедию с хорами, балетами и сражениями, то примадонна Манджолетти поет в итальянской опере, то чудная красавица Данилова танцует в волшебном балете, то маскарад у Фельета или бал в знакомом доме. Все это влекло сердца и мысли к Петербургу; и вот, отслужив день, уланская молодежь на тройках мчалась к вечеру “в город”, часто без спроса. Удалось — превосходно, нет — на гауптвахту!»

[20] Булгарин Ф. Воспоминания. С. 197. Упоминается ротмистр Антон Леонтьевич Ганеман, командовавший эскадроном.

[21] Вяземский П.А. Старая записная книжка. С. 136.

[22] Там же.

[23] Булгарин Ф. Воспоминания. С. 278.

[24] См.: Сб. РИО.Т 88. С. 278.

[26] Ермолов В. В., Рындин М.М. Управление генерал-инспектора кавалерии о ремонтировании кавалерии. Исторический очерк // Столетие военного министерства. 1802-1902. СПб., 1906. Т. 13. Кн. 3. Вып. 1. С. 112- 113. См также: Бескровный Л.Г. Очерки по источниковедению военной истории России. М., 1957. С. 231.