Суженый: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Иван Гостинцев остался сиротою после отца и матери. Эти бедные люди, мещане, промышляв кое-чем копеечку, сводили концы с концами и жили если не широко, то по крайней мере без большой нужды; зато сыну своему не могли они оставить в наследство ничего, кроме честного имени и ветхой избушки в Сущове, которая испокон веку принадлежала их семейству и вслед за ними склонялась к земле. — Сироту взял к себе на попечение, по святому обычаю наших простолюдинов, крестный отец, жестяник. У него рос мальчик, одаренный от природы многими способностями и духом твердым и отважным. Много малютка должен был принять горя в чужой семье, не под крылом у родимой матушки, часто утирал глаза кулаками и усмехался сквозь слезы — но все враждебные обстоятельства послужили ему в пользу: способствовали к удачному развитию его способностей и помогали ему выйти, как говорится, человеком. Так, например, почувствовав свою зависимость от посторонних, он начал очень рано искать во всех, услуживать всем и действительно оправдал русскую пословицу, что ласковый теленок двух маток сосет. Все домашние и соседи любили Ваню — даже сама хозяйка, жестяникова жена, при всем своем недоброжелательном расположении, не давала лишних толчков приемышу в сравнении с родными детьми и не оделяла его ни блинами в родительские субботы[1], ни пряниками о праздниках. Когда минуло ему двенадцать лет, крестный отец, исполнив по мочи — по силе христианский долг и имея на шее кучу своих детей, стал думать о том, как бы пристроить куда-нибудь крестника, скорее с хлеба долой, и случай помог ему. Подле его дома жил богатый купец Тетюшин из панского ряду[2]. Сидельцы[3] брали иногда к себе веселого Ваню — позабавиться им на гулянках. Ваня пел у них песни, сказывал сказки, плясал вприсядку, кувыркался. Услышав от жестяника, что тот его себе не прочит, они предложили своему хозяину принять мальчика в лавку и расхвалили его смышленость и расторопность. Купец согласен был взять в годы[4], а жестяник рад был отдать в добрые руки, хоть в кабалу — и дело было слажено. Ваня, принимаясь таким образом за дело и начиная собственными трудами, а не Христа ради снискивать себе пропитание, был очень рад, потому что он живо чувствовал горечь чужого хлеба. Ваню остригли, на Ваню надели байковый неразрезанный сюртук, которого полы доставали до земли, Ваню поставили к лавке, и Ваня чрез полгода так хорошо понял свою новую должность, так коротко познакомился со всеми ее приемами, что ни один из его товарищей не смел вступать с ним в состязание, когда он, сняв с головы своей плисовый поношенный картуз, раскланиваясь в пояс и махая руками, заклинивал своим звонким голосом покупателей в хозяйскую лавку. «Пожалуйте, барин, у нас дешевые шейные платки, черные и белые, жилеты гарусные и матерчатые, помочи, перчатки. Пожалуйте, барыни, у нас есть кисеи, миткали, канифасы, каленкоры, ситцы, батисты — пожалуйте сюда, пожалуйте!» — и покупатели, привлекаемые пригожим личиком и приятным альтом мальчика, охотно шли в лавку, и приказчики не успевали у них обирать деньги и рассчитываться. «Да, мальчишка счастлив», — заметил хозяин и в знак своего благоволения позволял ему пить иногда на свой счет у сбитенщика. — Зато доставалось бедняге от соседских сверстников, у которых он часто отбивал покупателей и которым хозяева кололи глаза тетюшинским Иваном. «Вишь проявился какой образчик, выскочка!» — говорили они между собою. — «Чем мы хуже его?» — и при всяком удобном случае в потемках, из-за угла, разделывались с образчиком по-свойски и на его спине и боках вымещали свои упреки. Ваня терпел, но не унывал и умным своим поведением укротил наконец своих сердитых соперников и внушил в них, как обыкновенно случается, должное к себе уважение. — Всех довольнее Иваном был хозяин, который года через три произвел его из мальчиков в сидельцы, начал отправлять на ярмарки и назначил ему приличное жалованье. Иван удвоил свое старание. Всегда трезвый, всегда исправный, раньше всех приходил он в город и, помолившись на Спасские ворота, а потом рядскому образу, садился за прилавок; и позднее всех, с последними разносчиками, которые оставались для распродажи своих остатков, забирался из лавки; вел счеты с точностию и верностию, и хозяин вверил ему наконец большие капиталы и назначил первым своим приказчиком. Таким образом в продолжении нескольких лет он составил себе из жалованья, подарков по выручке и пр. порядочный капиталец, который, с согласия своего хозяина, пустил в оборот. Между тем Иван Гостинцев любил и другие занятия: он был мастер петь по нотам на клиросе, ко всякому воскресенью находил новый концерт и отличался на диво всем прихожанам вместе с своим наборным хором в богатой приходской церкви. — Выучившись кое-как грамоте еще в мальчиках, он сделался великим охотником читать, брал себе по праздникам разные романы из библиотеки Немова и убедил некоторых своих рядских товарищей подписаться, сложившись, на получение «Московских ведомостей» и «Сына отечества» с прибавлениями. В этом отношении он сделался оракулом политических новостей для своего ряду. Всякое воскресенье рассказывал он им, как колотит Бонапарт австрийцев, как бушуют в Цареграде янычары[5], как торгуют Американские Штаты, какие машины выдумывают, до чего доходят хитрые англичане. «Эка петля! эка удача! все знает!» — шептали старики и внимательным ухом слушали занимательные рассказы Ивановы и важно судили за своими прилавками о современных событиях. Наконец, он любил и погулять подчас с товарищами: никто не был забавнее его на пирушках, когда, бывало, начнет он точить балы или представлять разных покупателей, перецыганивать старых приказчиков, играть комедию; до театра он был страшный охотник и никогда не пропускал бенефисов, о достоинстве которых судил он обыкновенно с своими товарищами по длине афишек. В вечерни по очереди они отправлялись в театр в доме Апраксина, на Знаменке; приступом осаждали трибунал капельдинера, продававшего билеты в раек, и всегда занимали первые места на первой лавочке подле амфитеатра. Там не жалел он уже своих ладоней, и многие актеры наши обязаны были преимущественно его громкому голосу если не своею славою, то по крайней мере своим частым вызовом на сцену.

В таком состоянии был Иван Гостинцев и дела его пред тем происшествием, которое я хочу рассказать моим читателям.

Однажды в воскресенье, идучи из коммерческого банка, куда хозяин посылал его за справками о протесте векселя, зашел он к обедне к Николе в Хлыново. Достойна[6] уже отошла; ему стыдно было идти вперед; он остановился в трапезе, положил по обычаю несколько поклонов и поклонился на все стороны. В углу, перед местным образом, стояла девушка в черном атласном салопе на лисьем черно-буром меху, в тафтяном розовом платочке, который чуть-чуть накрывал ее маковку и готов был слететь при малейшем дуновении ветра. Взоры Ивановы невольно остановились на ней. Большие голубые глаза навыкате, густые брови дугою, темно-русые волосы, щеки — кровь с молоком, высокая ростом, стройная. Гостинцев, воспитанный в страхе божием, в первый раз позабыл свою молитву, уставился на красавицу и не мог отвести глаз от нее. К счастию, он стоял в толпе народа и, не нарушая приличий — впрочем, он уже об них не думал, — мог оставаться долго в таком положении, не быв замеченным. — На сердце у него происходило новое, странное: оно и трепетало, и останавливалось, и совсем замирало… Иван! мой добрый Иван! что с тобою делается? или увидал ты невзначай, кого душа дожидалася?

По окончании обедни он выждал, пока его красавица вышла из церкви с одною пожилою женщиною, вероятно своею матерью, повязанною темным шелковым платком на голове; пошел издали за ними и проводил их до дома, каменного, высокого. Долго стоял он после у ворот, сам не зная зачем, и смотрел на подпись: № 317, первой гильдии купца Максима Григорьева Чужого, Тверской части, 3 квартала. Наконец он опомнился и пошел в неопределенном раздумье домой.

Во всю следующую неделю темно-русая красавица не выходила из головы у него: и отмеривая кисею, и подводя итог в счетной книге, и смотря на Лисицына[7] в «Филаткиной свадьбе»[8], и на шумной вечеринке с товарищами он задумывался и думал об ней. «Что попритчилось нашему Ивану Дорофеичу?» (так уже честили его) — говорили об нем домашние и ума приложить не могли для объяснения.

На следующее воскресенье, лишь только в соборе ударили в большой колокол к обедне, он отправился в церковь, где увидел в первый раз свою красавицу и, выбрав выгодное для себя место в приделе, откуда мог обозревать все удобно, притаился за столбом. Как билось его сердце при всяком шуме у двери! Он едва переводил дыхание и беспрестанно оглядывался. Уж кончился благовест, уж бойкие два дьячка прочли часы[9], уж начали звонить; народ собрался; он смотрел на всякого приходившего, на всякую приходившую. Не она, не она, не она… Ах… она! Гостинцев затрепетал.

Девушка стала с матерью на прежнее место и не отводила глаз от образа, пред которым молилась. Она показалась ему еще прекраснее. Он был весь во внимании. Ни одна ямочка, ни одно родимое пятнышко, ни один рубчик на лице ее не укрылись от его проницательного взора. С какою набожностию она стаяла, как усердно молилась! Глаза ее часто наполнялись слезами. Вещие были эти слезы для молодого человека: ему почудилось, что девушка об нем молится богу, и он сам заплакал, сам с пламенным чувством стал молиться об ней.

— Ты моя, — сказал он, как будто вдохновенный, почти вслух, кончив свою молитву, — жить с тобою или умереть без тебя. Господи! помоги мне. — С сим словом он вышел из церкви как человек, принявший твердое намерение, избравший решительные средства и желающий стремиться к цели, не тратя ни одной минуты в бездействии. Прямо отправился он к дому Чужого. К счастию, дворник в это время отгребал лопатою снег с тротуаров; но, к несчастию, этот олух как две капли был похож на некогда знаменитого, теперь забываемого Фаддея в «Сбитенщике» Княжнина[10] — и Гостинцев, искусно вступив с ним в разговор, мог узнать только то, что у купца Чужого есть одна дочь, что он торгует в суконной линии, что она вместе с матерью теперь у обедни. От него прямо в город. Там собрались уже все сверстники и ожидали его с нетерпением, чтоб узнать от него, по обещанию, в чем состоит континентальная система, которою Бонапарт хотел подшибить Англию[11].

— Что, брат, Иван Дорофеич, с тобою сделалось? Спеваться и к обедне не приходил к нам, а мы без тебя как овцы без пастыря; да и теперь опоздал: двенадцать часов, пора обедать, мы все перезябли.

— Виноват, братцы, — отвечал Гостинцев, — захлопотался за хозяйскими делами. Так и быть — верно до завтра отложить нам толки об англичанах, а теперь покамест покалякаем об чем-нибудь о своем. Что, нет ли у вас чего нового?

— Чему быть?.. В суконной линии только нынче ночью хотели было добрые люди палатку разбить. Вот нам молодец рассказывал теперь.

— Уж не у Чужого ли? — подхватил сметливый Гостинцев.

— Нет-с, — отвечал молодец из суконной линии, — к Чужому не сунутся, у него палатка за семью замками да за семью запорами.

— Разве осторожен он больно?

— Не без того-то-с.

Общий разговор обратился на этот предмет, а Иван Дорофеич между тем искусно ухаживал за суконщиком и выспрашивал его. Слово за слово, он выведал таким образом у нового знакомого, что у Чужого капиталу в обороте пятьсот тысяч рублей, сверх того, есть много вотчин[12] по разным рядам; что он никому не должен, очень скуп, нравом крут и высокомерен, охотник до лошадей; что жена у него женщина простая, ходит в платках, а не в немецком платье; что у них есть всего-на-все одна дочь, красавица (это уже не новость для Ивана); что эту дочь они любят без памяти и оставляют ей по смерти все свое имение. «Не надо мне вашего имения, — думал про себя Иван, — мне девушка полюбилась, а имение — дело нажитое».

С сими известиями, как новыми данными для соображений, воротился он домой, распрощавшись с товарищами, перехватил кое-что за обедом и тотчас после убрался в свою каморку, сел за маленьким столиком, оперся на локоть и стал додумывать свою важную думу. Долго ли, коротко ли он думал, до этого нам дела нет. Мы скажем только, что он не определил своего плана окончательно, а решился, не спеша и не мешкая, ожидать всего от случая, пользоваться им и искать его. Свататься же прямо за богатую вотчинницу не смел и думать бедный приказчик. Между тем — «стояньем города не возьмешь!» — воскликнул он, вставши, надел свою бобровую шапку и отправился на Никитскую шататься около дома Чужого и искать вожделенных обстоятельств.

В три часа отворяются ворота, выезжают лаковые сани, запряженные парою добрых вороных лошадей, которые лоснились, как атлас, в хомутах с серебряным прибором. Кучер с черною окладистою бородою, в синем кафтане и лосиных рукавицах, сидел величаво, одною ногою наруже и приготовлялся кричать на прохожих. Пристяжною, которая сгибалася кольцом и рыла землю мордой, правил сам хозяин, стоявший назади в енотовой шубе, подпоясанный шелковым богатым кушаком. В санях сидела мать с дочерью, разряженною, как куколка.

Не успел еще наш Иван вздохнуть и проводить их глазами вниз по Никитской, не успел сказать себе: «Ладно, хозяев теперь дома нет, познакомимся в доме», — как вдруг выскочили из ворот две девушки в коротеньких шубках, в цветных платочках и расположились на лавочке подле калитки глядеть на прохожих. Вслед за ними показалась старушка в треухе и с муфтою. — Мимо на ту пору проходил разносчик с коврижками, миндалями, конфектами. Мой удалой тотчас подвернулся к нему, остановился и начал торговать грецкие орехи.

— Не худо бы доброму молодцу, — сказала одна девушка повострее, — попотчевать и нас для праздника.

— А почему бы и не так, красные девицы? — отвечал Гостинцев — (Филат тому и рад) — и тотчас поднес им сверток с конфектами, взяв его без торгу у разносчика.

— Помилуйте, да мы шутили, нам совестно.

— Что вы это делаете, проказницы? — закричала старуха, окрысясь на молодиц. — Ах, мои матушки, уж с незнакомым человеком начали растарабарывать. Вот какова удаль!

— Ничего, сударыня, не извольте гневаться, — нынче день праздничный; прошу вас покорно откушать; от хлеба-соли не отказываются, — и с поклоном начал всех их потчевать. Те понекались, понекались, наконец взяли по немногу.

— А у вас сейчас съехала со двора пара — что за кони! — сказал он, заводя речь и оборачиваясь к старухе, между тем как разносчик, которому нарочно была дана крупная ассигнация, искал ему сдачи.

— Хозяева выехали на бег — покатать мою Дунюшку.

— Дунюшку?

— Да, они скоро и воротятся: что-то снег порошит, а на Афимье Федоровне салоп-ат новый, с иголочки. — Позевайте, позевайте, девки, да и в хоромы: надо ведь убирать кое-что.

Между тем разносчик разменял бумажку в ближней мелочной лавочке и принес сдачи. Иван, разочтясь с ним и сказав еще несколько слов со старухою и девушками, рассудил за благо не оставаться больше с ними, чтоб не навесть подозрения, и, довольный тем, что на первый случай завел знакомство, распростился с новыми знакомыми, оставя их в полном удовольствии рассуждать о его любезности и живости.

Таким образом явилось новое лицо на его сцене. План его стал определяться. На няню Дунину устремил он свое внимание как на полезное орудие; чрез нее хотел он завесть связи с своею красавицею. — Для этого надо было сперва приобресть полную доверенность старухи и обеспечить успех с этой стороны. Вот первая задача.

[1] Родительские субботы — дни поминовения усопших.

[2] Панский ряд — ряд, где продавался «панский», то есть произведенный на фабрике товар.

[3] Сидельцы — приказчики, продавцы в лавке.

[4] …взять в годы — взять на выучку.

[5] …как бушуют в Цареграде янычары. — Янычары — особая часть турецкой армии, созданная в XIV веке из специально воспитанных для нее детей покоренных христианских народов. К началу XIX века янычары превратились в постоянно бунтовавшую вольницу.

[6] Достойна — часть церковной службы.

[7] Лисицын А. В. — актер-комик, популярный у демократического зрителя.

[8] «Девишник, или Филаткина свадьба» — комическая опера А. Княжнина (музыка А. Титова) (1809).

[9] Часы — здесь: церковное чтение перед началом обедни.

[10] Фаддея в «Сбитенщике» Княжнина — Фаддей — глупый слуга из комической оперы Я. Б. Княжнина «Сбитенщик» (1783).

[11] …континентальная система, которой Бонапарт хотел подшибить Англию. — В 1806–1814 гг. Франция и ее союзники подчинялись декрету Наполеона, запрещавшему вести торговые, почтовые и др. сношения с Англией, чтобы подорвать ее экономическую мощь и заставить прекратить военные действия против Франции. Эта политика называлась континентальной блокадой.

[12] Вотчина — здесь: технический термин у торговцев, обозначающий лавку (примечание Погодина в журнальной публикации).