— Пошли, пошли, — подгонял его надзиратель.
— Да сейчас, дай скажу, — не торопился закрывать кормушку зэк, — откачайте воду.
Мы обмотали веник тряпкой и стали выталкивать воду. Как только образовалась воздушная подушка, наш унитаз заговорил множеством голосов, тюремный телефон заработал с полной нагрузкой.
— 82-я, вы нас слышите? — спрашивал унитаз.
— Слышим, слышим! — отвечаем мы и через пару минут эстонец нашел земляка, который отсидел шесть лет и освобождался на днях.
— Парни, я там у вас на шконках кое-какие тряпки видел. Не подогреете?! А мы вам кое-что из жратвы подбросим…
— Не надо нам ничего взамен. Как вам передать? — спросили мы.
— Там у вас на батарее, где чифир варят… видите, в углу стенку закопченную, там шнур лежит, привяжите и опустите в решётку шмотки.
Мы последовали указаниям из унитаза и в три приема передали все вещи, посчитав, что они нам больше не пригодятся. В благодарность крытник положил динамик на свой унитаз и теперь в нашей камере играла музыка. Радио в Литве сильно отличалось от других советских республик. Целый день была западная музыка и никакой пропаганды. Иногда музыку прерывали шум сливов канализации или голоса сообщали, что товар по трубе доставлен по назначению, предварительно завернутый в целлофан.
Эстонец Сиг хорошо умел рисовать. Он взял мой учебник английского языка и на одной из страниц нарисовал на фоне засохшего дерева красивый пейзаж, подписав: «Моя Эстония».
— Подожди, я тебе сейчас одну шутку нарисую, ты только не смотри, — попросил он.
Он долго что-то складывал из листа бумаги, подрисовывал затем позвал меня.
— Смотри, я нарисовал домик со ставнями, в окне видно красивую девушку. Ты бы хотел познакомиться с такой? — спросил Сиг.
— Пожалуй…
— Сколько бы ты ей дал лет?
— Ну, лет восемнадцать, — ответил я.
— Правильно! Ты угадал, забирай её себе.
Он перевернул картинку так, что красивое тело девушки стало мордой старой и костлявой коровы с ужасно глупыми глазами.
Под вечер в камеру к нам подбросили двоих ребят. Они сидели молча и крутили весь вечер головой.
— Не могу понять, откуда играет музыка? — спросил один из них.
— Из параши, — ответили мы.
Парню ответ, похоже, очень не понравился, он думал, что мы над ним подсмеиваемся.
— Серьёзно, откуда играет эта музыка? — переспросил он.
— Иди к параше и послушай, — предложили мы.
Он подошел к унитазу, поглядывая на нас, всё ещё считая, что мы его разыгрываем.
— Смотри! — позвал он напарника, — по «толчку» музыку здесь гоняют, век такого не видал.
В Вильнюской тюрьме было здорово, но через три дня мы были уже на последнем этапе в Черняховск. Этапка была набита битком в основном молодыми ребятами-литовцами. Несколько литовцев с одним цыганом тусовались по камере, стреляя по сторонам глазами, что и у кого можно отнять. Наше внимание привлек человек с явно выраженным психическим расстройством. Он сидел один ни с кем не вступая в разговор. Его большая сетка с вещами привлекла внимание литовцев и, подсев к нему, они начали его обкатывать.
— Наш пассажир, в Черняховск едет, — сказал я брату.
— Откуда ты это взял? — засомневался Миша.
— По лицу видно. И, похоже, у него мокруха и, наверняка, жену замочил.