— Не плачь, — проговорил я.
— Тот человек, — произнес он, — лошадь выбила ему глаза.
Я потянулся рукой, чтобы дотронуться до него.
— Возьми меня за руку, — сказал я. Его пальчики скользнули в мою ладонь. — Послушай, — сказал я и немножко сжал его ладошку, — в жизни бывают жуткие вещи. Ты никогда в жизни не забудешь лицо этого человека. И еще ты будешь помнить, как мы были с тобой здесь, а вокруг нас — взорванные трибуны. В памяти людей хранятся такие страшные вещи, очень страшные. Если тебе захочется поговорить об этом человеке, я всегда тебя выслушаю.
Он с силой сжал мою руку и отпустил ее.
— Мы же не можем сидеть здесь вечно, — сказал он.
Несмотря на наше весьма печальное состояние, я не мог не улыбнуться.
— Очень вероятно, — заметил я, — что твои братья с полковником Гарднером обратят внимание, что с трибунами не все в порядке. Сюда придут.
— Я мог бы пойти и помахать им из разбитых окон, сказать им, где мы…
— Стой там, где ты стоишь, — резко приказал я ему. — Пол может мгновенно провалиться.
— Только не этот, папочка, — он с ужасом посмотрел вокруг. — Только не тот, где мы с тобой, правда, папочка?
— Ничего, все обойдется, — бодро произнес я, надеясь, что это так и есть. Однако пол на нашей лестничной площадке накренился в ту сторону, где раньше была лестница, и я бы не решился попрыгать на нем.
На спину мне и на ноги продолжали давить обломки потолка, крыши, остатки помещения для прессы, пригвоздив меня к полу так, что я не мог пошевелиться. Но пальцами ног в ботинках шевелить я мог и, безусловно, не утратил способности ощущать, чувствительность сохранилась. Было похоже, что, если только здание не сядет под воздействием накопившегося внутреннего давления, я выпутаюсь из этой передряги с ясной головой, неповрежденным позвоночником, здоровыми руками и ногами и с живым, без единой царапины сыном. Не так уж плохо, если взять в расчет, что, как я надеялся, спасатели поспешат.
— Папа?
— Мм?
— Не закрывай глаза.
Я открыл глаза и постарался не закрывать.
— Когда к нам придут? — спросил он.
— Скоро.
— Я не виноват, что взорвались трибуны.
— Конечно, не виноват.
Помолчав, он произнес:
— Я думал, ты шутишь.
— Ага.
— Ведь я не виноват, что тебя ранило, правда?
— Нет, ты не виноват.
Я видел, что не убедил его. Я сказал:
— Если бы ты не прятался здесь, наверху, я бы мог оказаться где-нибудь этажом ниже, когда произошел взрыв, и, наверное, сейчас меня не было бы в живых.
— Это точно?
— Да.