— Видал я такую работу… — Зайцев кривил губы, — за копейки хлебать соленую воду…
В непогоду он не выходил с артелью. Лежал на кровати в сапогах, фуфайке и ловко, надоедливо бренчал на гитаре.
— А че мне, — говорит он, — осенью договор кончится и — аллюр два прыжка в Челябинск. Плевал я на такую деньгу — мелочь жизни. Приеду, корешу глаз выбью — напел мне про мешок денжищ, зараза… Сеструха у меня инженер. Мамке перед смертью дала обязательство — в люди меня вывести, пусть кормит.
— Туня ты! — вспыхивал Юрка. — Еще неделю полежишь, вовсе одрябнешь.
— Туня? А это что за зверь? — спрашивал Зайцев.
— Ту-не-ядец!
— А что, тоже титул, — и снова дергал струны. — Модный титул.
Цеплял на голову серую измызганную кепчонку — будто прикрывался ею от всех неприятных разговоров.
— Кретин ты! — все горячился Юрка. — Собрать бы вас таких по России да и отправить на Север — пасти белых медведей. Да чтоб сами себе жратву добывали… А здесь, что тебе — артель кормит… Ребята, может, выгоним его?
— Пропадет! — чуть подумав, говорил цепкий, маленький моторист Сашка Семушкин. — Договор кончится — сам укатит.
— Похлебки жалко, да? — вскакивал Зайцев. Ругался, пинал табуретки и убегал к морю.
Два дня работал остервенело, хватко. А после снова ложился на кровать, хмуро, тоскливо оглядывал потолок.
— Лежишь? — допытывался Юрка вечером, стягивая с себя мокрую спецовку, резиновые сапоги.
— Лежу.
— А он сало на бока наращивает. К зиме… — посмеивался Семушкин.
— Зарежу я кого-нибудь, — вздыхал Зайцев.
— А за что? — не унимался Семушкин.
Зайцев угрюмо молчал. Еще сильнее натягивал кепчонку. Быстрые черные глаза влажнели, угрюмели.
И однажды ночью он стащил у девяти человек месячный заработок. Юрка пошел с ним один на один, без свидетелей, к самому Охотскому морю. Сцепились на темно-серых камнях, топча бахилами красные цветы ирисы. Юрка вывихнул Зайцеву правую руку.
— Подо-онок! — орал Юрка, пугая чаек на всем побережье. — Ты у кого спер, а? Ты-ы… Убью, сволочь!.. — озлившись, он замахнулся на Зайцева камнем и… утих, опустил руку…
Зайцев весь трясся, вытряхивая из-под рубахи пачки троек, рублевок. Губы у него криво дергались, глаза убегали.
— У них же ребятенки, — тихо сказал тогда Юрка. — Надо тебе денег, сказал, я б дал… Эх, ты-ы, сопля комариная…
Юрка сплюнул и пошел возвращать деньги.
А Зайцев, спрятавшись в камнях, грозил:
— Зарежу! Гад буду, зарежу!..
После окончания вербовки Юрка взял расчет и укатил на Урал. Он уехал не потому, что испугался Зайцева, нет! Он всегда готов драться. Важно за что! Хоть против десятерых… Просто его снова потянуло к дорогам, а может быть, и к родному месту… Сашка Семушкин иногда пишет ему, зовет обратно на Камчатку. Но Юрку что-то держит здесь, на Урале. А что? Он пока и сам не знает…
…Юрка долго смотрел на розовые кусты, на гараж. Потом стал махать руками. Бывает же такое настроение — хочется кого-то ударить, ну и колотишь воздух, а со стороны на тебя смотрят — спятил. «Хе, а вот так хочешь? — Юрка набычился, сгорбился, подобрал к груди руки, потоптался, ткнул кулаком воздух на уровне своего лица. — Ну-ну, потише. Не лезь в карман. Плевал я на твой финяк! А вот так не хочешь? Б-бах! Хорош!»
Юрка еще раз ударил воображаемого противника.
— Ну, хватит, Королев, — сказал он себе, — пойдем трудиться. — Сунул руки в карман спецовки, оглянулся на розовые кораллы. Кусты теперь отливали синим хрусталем. Плавку разлили.
Увидел подсобниц, басом запел: