Громкая история фортепиано. От Моцарта до современного джаза со всеми остановками: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Карикатура на Готшалка, дирижирующего своим «концертом-монстром» в Рио-де-Жанейро 5 октября 1869 года («А Вида Флуминенсе», 2 октября 1869)

Успех Готшалка во многом был связан с его умением пробудить в слушателях из разных стран их национальную гордость. «Швейцарцам он польстил исполнением отрывков из россиниевского „Вильгельма Телля“, — писала Жанна Беренд, редактор дневников Готшалка. — А испанцев привел в восторг „Осадой Сарагосы“, симфонией для десяти фортепиано собственного сочинения, основанной на испанских национальных мотивах. В ней были все „батальные“ спецэффекты, поднимавшие на ноги посетителей концертных залов, начиная с популярной „Битвы при Праге“ Франтишека Котзвара, — призывные звуки труб, элементы военных маршей, барабанная дробь, имитация пушечных выстрелов, — словом, все то, что позже гениально использует Чайковский в своей увертюре „1812 год“». Подобные произведения Готшалк создавал и для зрителей в других странах, например в Чили, Уругвае, на Кубе или в Бразилии, где он срежиссировал самый грандиозный в мире «концерт-монстр» с восьмьюстами музыкантами.

Вернувшись домой, Готшалк взял отрывки своей «Осады», заменил испанские мелодии американскими гимнами и назвал получившееся произведение «Банкер-хилл: большая государственная симфония для десяти фортепиано». Но ресурс на этом исчерпан не был, и из другой части «Осады» возникла композиция для фортепиано соло («Национальная слава»), в которую были вплетены также Oh Susannah и Old Folks at Home, еще одна песня Стивена Фостера. Другой подобной пьесой («Союз») Готшалк отреагировал на разразившуюся Гражданскую войну — в этот раз в дело пошли цитаты из Yankee Doodle, Hail, Columbia и The Star-Spangled Banner. Его поклонником стал президент Авраам Линкольн («Высокий, худой, сутулый, плоскогрудый, с неестественно длинными руками, ногами, напоминающими подъемные краны, и гигантскими ступнями — в целом похожий на виноградную лозу во фраке» — так описывал Линкольна сам композитор).

Руки фортепианного дуэта Вронского и Бабина

Фортепианный цирк

На патриотических маршах и имитации канонады с помощью фортепиано в те годы специализировался и еще один необычный пианист по прозванию Слепой Том (1849—1908); странный, несколько аутичный чернокожий, известный своей способностью мгновенно воспроизвести на фортепиано любую услышанную только что мелодию. Рожденный в рабстве, Том в какой-то момент оказался в распоряжении генерала Джеймса Нила Бетьюна, адвоката с американского Юга, который принялся возить музыканта по окрестным городам на правах эдакой ярмарочной диковины. От природы Том был одарен поразительной памятью — любой желающий мог сыграть или спеть что-нибудь, и он тотчас же повторял это без единой ошибки. Среди произведений его собственного сочинения выделяется, в частности, музыкальная поэма «Битва при Манассасе», в которой сугубо инструментальными средствами передается постепенное сближение армий Союза и Конфедерации, а патриотические гимны сменяются темпераментными пассажами в нижних октавах, которые частично исполняются кулаками.

С ростом популярности Слепому Тому довелось выступить в Белом доме для президента Джеймса Бьюкенена, а также в Европе, где его талант лично засвидетельствовали пианисты Игнац Мошелес и Чарльз Халле. Музыканта по имени Йозеф Познаньский наняли, чтобы тот познакомил Тома с шедеврами европейской музыки, а также нотировал его собственные произведения для публикации. В 1866 году поляк рассказал в интервью Washington Post, как проходило их сотрудничество: «Я играл для него, после чего он поднимался с места, ходил вокруг, вставал на одну ногу, дергал себя за волосы, несколько раз бился головой об стену, а затем садился за фортепиано и играл нечто весьма похожее на то, что я только что исполнил, но со своими вариациями».

Готшалк узнал о Слепом Томе из статьи в Atlantic Monthly, однако поначалу не поверил написанному. В конце концов публику, в подавляющем большинстве абсолютно музыкально не образованную, было очень легко облапошить. Готшалк вспоминал, как однажды оказался на собрании, на котором представляли некоего математического гения, «с ходу решающего сложнейшие задачи». Но кто проверит, действительно ли он их решает, осведомился музыкант. «Ведь он, в сущности, мог отвечать все что угодно — честной люд ни бельмеса не понимал в алгебре и простодушно верил всему услышанному».

Произведения самого Готшалка содержали множество элементов американы[22]. Многие из них до сих пор не кажутся устаревшими: например, Banjo с мелодиями и переборами, отсылающими к американскому фолку; Bamboula — галопирующий, ритмически заряженный оммаж Новому Орлеану; меланхоличная The Last Норе, ставшая настолько популярной, что композитору приходилось исполнять ее буквально на каждом шагу, о чем он сам в какой-то момент отозвался как о «печальной необходимости».

Его дневники отражают все взлеты и падения, присущие карьере гастролирующего музыканта. «Как ни ужасно, но на Сент-Томасе свирепствует тропическая лихорадка, — писал он во время тура по Карибским островам. — Прошло два дня, и мы уже потеряли семерых членов экипажа корабля, причем трое ушли буквально за пару часов». В другой раз он замечал, что «недавние политические события в Барселоне [Венесуэла] должны отрезвить любого, кого посетит безумная идея поехать сюда с гастролями». После тяжелого путешествия по всему североамериканскому континенту он чувствовал себя подавленным: «Пусть идут к черту все поэты, воспевающие радости артистической жизни».

С другой стороны, по возвращению в Нью-Йорк в 1862 году Готшалк вспоминал гастрольные приключения с совсем другим настроением: «Долгие годы я бродил под голубыми тропическими небесами, позволял любой случайности изменять мой маршрут, давал концерты везде, где можно было найти инструмент, засыпал в то мгновение, когда ночь настигала меня, — на траве ли в саванне или под соломенной крышей гостеприимного рабочего с табачной плантации, с которым поутру делил кофе, банан и кусок черепашьего мяса…» Он видел «времена года, сменяющие друг друга как одно бесконечное лето», а под сенью пальм встречал «сказочных красавиц», шептавших ему на ухо слова любви. «Конечно, моралисты все это осудят и будут в своем праве, — признавал композитор. — Но, знаете, поэзия вообще нередко вступает в конфликт с добродетелью».

Пути Господни неисповедимы. В декабре 1869 года в возрасте сорока лет с Готшалком случился удар прямо во время выступления в Рио-де-Жанейро, он так толком и не оправился и вскоре умер. По иронии судьбы композиция, которую он играл в этот момент, называлась Morte[23]. Американская ученица Листа Эми Фэй писала из Берлина: «Но какая романтичная смерть! Упасть бездыханным прямо на клавиатуру во время исполнения La Morte [sic!]… Страстная влюбленность, которую я и 999 тыс. других американских девушек испытывали к нему, по-прежнему полыхает в наших сердцах!» Наверное, ему было бы приятно это услышать.

Чем ближе становился XX век, тем больше выдающихся пианистов из России, Германии, Франции, Италии, Америки и других регионов гастролировало по свету. Эти люди писали историю музыки, основывали школы и конкурсы, воспитывали чуткую аудиторию. Некоторые заключали соглашения с производителями фортепиано — нередко с непредсказуемыми, а порой и откровенно трагическими последствиями. Золотой век фортепиано только начинался.

Тем временем композиторы всех мастей продолжали снабжать пианистов музыкой. Несмотря на грандиозный временной и пространственный разброс, большинство из них можно причислить к одному из четырех течений: ритмизаторы, мелодисты, алхимики и горячие головы. Их история и будет рассказана на следующих страницах.

Глава 6. Четыре звука

Все пианисты, профессионалы и любители, использовали доступную им музыку; между тем фортепианный репертуар расширялся год за годом, и этот процесс продолжается до сих пор. Композиторы и сейчас не устают исследовать бесконечные возможности инструмента, вслушиваются в перезвон его струн, перестук его молоточков и в эхо его резонансной деки, улавливая в этих звуках то нежный гул деревянных духовых, то бурный рокот медных, а то и воздушные переборы арфы. Фортепиано действительно может заменить целый оркестр.

Разные участки клавиатуры, регистры, имеют индивидуальные звуковые особенности. В крайней левой ее части самые низкие, глубокие басовые ноты отвечают за громовые раскаты и зловещее бормотание. В середине клавиатуры — там, где встречаются женский и мужской вокальные диапазоны, — звук четкий, чистый и теплый. Высокочастотные звуки в верхнем регистре сияют и звенят, словно колокольчики.

Все эти вибрации улавливаются и затем усиливаются резонансной декой. В современных фортепиано это, как правило, тонкий гибкий лист древесины арочной формы, на него оказывается постоянное давление. Когда диафрагма вибрирует под воздействием струн, звуковая волна выбрасывается наружу и достигает эластичной мембраны в наших ушах. Мы воспринимаем эти вибрации как звук, поскольку неравномерное давление на барабанные перепонки вызывает колебания маленьких косточек, а они в свою очередь заставляют спиральный ушной канал, называемый улиткой, посылать в мозг электрический сигнал.

Пианист может воздействовать на звучание инструмента еще и с помощью ножных педалей, расположенных по центру фортепиано под клавиатурой. В современных инструментах педалей обычно три. Правая поднимает демпферы, останавливающие вибрацию после того, как нажатая и затем отпущенная клавиша вернулась в исходную позицию, — в итоге струны продолжают звучать. Левая, также известная как una corda, сдвигает молоточки так, что те ударяют не по трем струнам, соответствующим большинству нот, а только по двум (а во времена Бетховена и вовсе по одной, отсюда и una). Наконец, средняя педаль, она же педаль sostenuto, продлевает звук лишь тем нотам, которые были взяты на момент ее нажатия. Орудуя педалями, пианисты могут добавить свой игре блеска или, напротив, приглушить звучание, а еще, например, повесить в воздухе долгое звуковое эхо и на этом фоне позволить другим звукам появляться и исчезать без следа.

Педальные отметки в нотной записи сонаты Бетховена (ор. 53). На отметке Ped. педаль должна быть нажата, а на «звездочке» — отпущена

Выдающийся пианист, как правило, использует разные сочетания педалей — так же как художник смешивает краски, чтобы нащупать нужный цвет. Бетховен, к примеру, одновременно работал с правой и левой педалями, оформляя с помощью их сочетания те мелодические темы, которые встречались в композиции по нескольку раз. Согласно одному наблюдателю, Шопен тоже «зачастую использовал обе педали сразу, достигая мягкой, приглушенной звучности… при этом он порой довольствовался и одной лишь левой педалью для легких, журчащих пассажей, которые создают нечто вроде прозрачной дымки вокруг мелодии, обволакивая ее на манер добротного футляра». А шопеновский биограф Фредерик Никс отмечал, что «у всякого достойного внимания пианиста, разумеется, свой стиль обращения с педалями». Например, разница между игрой Сигизмунда Тальберга и Ференца Листа, как-то схлестнувшихся в фортепианной дуэли, по утверждению одного из очевидцев, заключалась в том, что один (Лист) «искрился электричеством, вокруг него будто сверкали молнии», тогда как другой (Тальберг) «плыл по морю чистого света». Подобное впечатление создавалось во многом из-за того, что «дуэлянты» абсолютно по-разному использовали педали.

Отвлекаясь от педалей, в том, как именно устроен звук любой фортепианной ноты, уже заложен фундамент всего многообразия стилей и подходов, которое породил этот инструмент. Собственно, само слово piano может дать представление о том, что мы слышим, когда нажимаем на клавишу. Произнесите его громко — p-ia-n-o. Слово начинается с короткого выброса воздуха — это р вырывается из сжатых губ; лингвисты сказали бы — глухой взрывной согласный. Это первый звук, который мы можем уловить при нажатии на клавишу: мягкие молоточки с легким отрывистым хлопком — р! — пружинят от туго натянутых струн. В отзвуке этого хлопка уже слышится воздушный дифтонг ia — две гласных подле друг дружки, тянущиеся ровно столько, сколько надо для того, чтобы из этого звука могла родиться песня. Этот новый звук вскоре на короткое время оказывается прижат, прищемлен носовым n, но вскоре, на финальном о, вновь открывается нараспашку.

А теперь прислушайтесь к тонам фортепиано, и вы убедитесь, что у него очень схожая панорама звуков. Возьмите любой простой аккорд, и вслед за начальным отрывистым ударом молоточка (р) струны завибрируют певучими гласными (ia). Но внимание: через какое-то время вы услышите легкое колебание (словно струны мягко повторяют n), прежде чем звук заново откроется внешнему миру (о), впустит в себя воздух и медленно затихнет в нем. Это колебание называется биением и происходит оттого, что струны звучат не совсем в унисон. Как бы там ни было, звук очевидно находится в постоянном движении и наполнен жизнью.

Музыканты могут использовать в своих целях любую часть этой сложной тональной конфигурации. Делать упор на отрывистом предзвучии для достижения большей ритмической живости или на неторопливом дифтонге для пущей мелодичности. Варьировать силу нажатия — так исполнение получится более эмоциональным — или искать волшебный резонанс, который дает взаимодействие определенных тонов друг с другом. Немудрено, что фортепиано может идеально воплотить в звуке лирическую простоту моцартовской мелодии и ритмическую хватку, присущую пассажам Оскара Питерсона, взрывной нрав бетховеновских концертов и мерцающий сумрак баллад Билла Эванса.

Специалист по античной космологии наверняка обратил бы внимание на то, как похожи четыре основных компонента фортепианного звука (отрывистый хлопок, певучий дифтонг, колеблющаяся волна и плавная смена громкости) на четыре главных элемента мироздания, выделенные Эмпедоклом в V веке до н. э.: земля, вода, воздух и огонь. Оказывается, они отлично подходят и для метафорического описания музыкальной вселенной.

К примеру, огонь — знак горячих голов: темпераментного классика Бетховена, рок-н-ролльщика Джерри Ли Льюиса или джазового авангардиста Сесила Тейлора, каждый из которых привносил в фортепианную игру ощущение напряженной непредсказуемости и творил музыку то медленно тлеющую, то взрывающуюся яркими вспышками.

[22] Американой называют совокупность корневых американских музыкальных традиций от автохтонной музыки индейцев до фолка, кантри и ритм-энд-блюза.

[23] Смерть (фр.).