Книга радости — книга печали: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Да ведь звонила я, Татьяна Дмитриевна! Звонила я. Никого. Вы, наверное, ушедши, Дашенька тоже по своим делам, Константин Николаевич куда-то улетевши. Сидел один вон аист, как сейчас на крыше, так ему же не отдашь под расписку. Я и бросила в ящик, думала, быстрее получите.

— Вы совершили большую ошибку, Антонина Николаевна! К нам ведь приходят не пустяковые письма: поздравляем, целуем! Это очень ценная бандероль: от знаменитого скульптора, с его работой. Очень ценная!

— Нет, Татьяна Дмитриевна, скульптуры там не было, только бумага.

— Правильно: бумага. Он прислал свой рисунок. А каждый его рисунок — уникальная ценность! И кто-то, значит, вытащил из ящика. Вы понимаете, что значит знаменитый скульптор, мировая величина?! Что он ни сделает, сразу расходится по музеям и коллекциям! Я вами очень недовольна, Антонина Николаевна, вы не выполнили свой долг!

— Так ведь хотела как лучше…

— Вы обязаны были отдать в руки и под расписку! Вот ваш долг. А вы не отдали в руки, вы бросили в почтовый ящик — значит, не выполнили долг. Уж я не буду жаловаться вашему начальству, хотя многие на моем месте пожаловались бы: ведь рисунок самого Сапаты! Я не буду жаловаться, но больше никогда так не делайте.

— Извините, Татьяна Дмитриевна, хотела как лучше…

Поникшая и пристыженная Антонина Николаевна ушла.

Костя весь диалог выслушал молча. Он и не думал, что мама умеет так распекать. И кого — безгласную Антонину Николаевну!

— Подумай только: надо же, чтобы именно рисунок Сапаты пропал!

— Ну и что?! «Рисунок Сапаты, рисунок Сапаты»! Он таких рисунков сделает сто за вечер — сам же сказал. Подарит тебе еще один. А ты устроила!..

Костя резко повернулся и пошел в дом, сердито чертя по траве концами крыльев.

У себя в комнате Костя улегся на тахту, и, чтобы успокоиться, забыть о сцене, когда ему было стыдно за мать — впервые ему сделалось стыдно за мать, и это очень мучительное чувство, оказывается, так вот чтобы отвлечься, стал читать биографию Достоевского. Беллетризированную в серии ЖЗЛ. Странное дело: читать книги Достоевского Костя не то что не любил, а прямо-таки не мог: ему было и скучно, и как-то неприятно. Попробовал несколько раз и понял, что это чтение не для него. Но в то же время, повинуясь общему мнению, он, безусловно, признавал Достоевского писателем великим, и ему было очень интересно читать, как Достоевский достиг величия, а затем с достоинством нес бремя своего величия. Ну, с Достоевским случай крайний; Толстого, например, он читал с удовольствием, и все же с бо́льшим удовольствием — про Толстого. И даже чаще про Пушкина, чем самого Пушкина: в самом деле, несравненно же интереснее собственные жизненные повести Пушкина — лицейская ли, дуэльная ли, чем даже «Пиковая дама», не говоря уже о «Метели» или «Барышне-крестьянке». Так и получилось, что жизнеописания людей великих — в самых разных областях — стали Костиным основным чтением. Какой-то у них у всех общий секрет, и Косте хотелось понять этот секрет.

Он так увлекся описанием успеха «Братьев Карамазовых» — романа, который в свое время пытался читать и бросил со скукой и отвращением, и так сочувствовал этому успеху, так негодовал на немногих злопыхателей, что начисто забыл и про постыдный разнос, учиненный мамой безответной Антонине Николаевне, и про то, что пора ужинать. Мама его звала три раза — редкий случай. Наконец и попугай Баранов не выдержал, сказал сварливо — из Пушкина, кстати: «Глухой глухого звал к суду судьи глухого!» Костя рассмеялся и пошел в столовую.

Но там его хорошее настроение, порожденное сопереживанием успехов Достоевского, быстро истаяло.

— А-а, явился, — проворчал отец. — Этот опаздывает, та капризничает.

Та — разумеется, Дашка.

Вслед за отцом к Дашке преступила и мама:

— Дашенька, поешь. Опять ты ничего не ела. Посмотри на себя, на кого похожа стала!

— Не хочу.

— Ну что поделаешь, если исчезли твои зяблички. Не люди все-таки, не устраивать же трагедии.

— Люди, люди! Только и слышно: люди! Все чувствуют одинаково — большие и маленькие!

И Дашка ушла к себе, хлопнув дверью.

— Пятнадцать лет, ничего не поделаешь, — вздох-пула мама.

Но отец не хотел так легко смириться с Дашкиными капризами.

— Сколько же можно переживать! Ну день, я бы еще понял. Ну два. Нет, хватит ее баловать! Должна быть дисциплина! Подумаешь, переживания! Нет, я сейчас прекращу это разгильдяйство!

Отец шумел, старался быть грозным, а Косте почему-то захотелось подойти к нему и пожалеть; но он понимал, что только обидел бы отца.

Дверь у Дашки оказалась запертой, а когда отец стал стучать, она открыла, встала на пороге и отчетливо сказала на весь дом:

— Я не ужинаю потому, что у меня понос!

Это нужно было понимать так: «Если тебе не понять настоящей причины, я всегда готова снизойти до уровня твоего разумения!» Дашка еще не научилась жалеть отца.