— Беру твой буз.
Он заплатил, сунул ткань под мышку и пошел.
Я побежал за ним.
— Дядя, вы посмотрите буз, может он вам не по душе.
Длинный махнул рукой.
— Ты мне по душе.
Он опять засмеялся и исчез в толпе.
Так я продал свой буз. Надо бы радоваться, что сбыл товар, а я огорчился. Никто ничего не сказал о моей работе: хороша ли, красива ли? Может, ткань моя ни на что не годится, может, тот, длинновязый, выбросит ее, как выбрасывают негодную вещь. Досадно. Жаль.
Огорчение огорчением, но в следующий базарный день я чувствовал себя увереннее. Хвалил свой буз, кричал как и другие:
— Крепкий — потяни!
— Мягкий — потрогай!
Его рассматривали, щупали, проверяли основу. Покупали.
Неделя пошла за неделей, базарный день — за базарным днем. Двигался караван. Мне нравилось быть караванщиком. Я уставал, конечно, шесть дней изматывали. Спина ныла так, что я чуть не плакал, поднимаясь из-за станка. Базар казался праздником; здесь я отдыхал.
На базаре и произошло событие, изменившее мою жизнь. Изменившее так, что все прошлое перечеркнулось, будто его и не было.
Я стоял в ряду и расхваливал свой буз. Выкрикивал громко, чуть ли не на весь базар:
— Крепкий — потяни!
И вдруг я услышал где-то рядом:
— Да это же Назиркул, сын Сафара-чойпруша!
Знакомый голос подтвердил:
— Ну, конечно, он!
Кто-то тронул меня сзади за плечо.
— Сколько просишь?
Я оглянулся. Передо мной стоял дядя Джайнак. Рядом еще какой-то человек, мне незнакомый. Дядя Джайнак улыбнулся и сказал:
— Здравствуй, Назиркул!
Смущенный, я закивал головой.
— Здравствуйте…
— Вот идем с муллой Хатамом и вдруг встречаем нужного нам человека.
Я опять закивал, не понимая, о ком говорит дядя.
— И знаешь, кто этот человек?
— Нет, дядя Джайнак.