Стая: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Старик, не мешкая, прыжком снялся с места, на втором прыжке вломился уже в болото и здесь услыхал другой, в угон сделанный выстрел, но свинец прошел рядом, срезав с ближнего куста ветки.

Он пробежал совсем немного по ее следу, широко вокруг забрызганному свежей розовой кровью.

Если б он был человек, который умеет всегда — или же пытается только, но все равно — соизмерять происходящее и свои поступки, он, может быть, поскорее убрался бы вовсе прочь подобру-поздорову от этого окаянного места. Но он был зверь, который никогда не тратит время на выгодные или правильные размышления, а исключительно действует согласно своей природе, чтобы прежде всего в опасности охранить свое потомство. Только это глубинное и неподвластное размышлению, что зовется у людей безрассудством и отчаянием, двигало им теперь, только это, как бы и без его даже воли, управляло теперь его сильным и могучим еще телом.

Застал он ее пред прыгающей с беспрестанным лаем, охрипшей уже собакой.

Мотая мордой, облепленной пузырящейся розовой пеной, она отфыркивалась, раскидывая вокруг по снегу сгустки крови, забивавшей ей горло. Увидев его, собака прыгнула было теперь к нему, но он, когда она была еще в прыжке, встречно сшиб ее ударом копыта, придавил к земле, и лай ее захлебнулся в собственных, жарко в молодой снег брызнувших внутренностях. Не в силах уже остановиться, он ударил ее и еще раз, дробя и раздавливая ей череп, а затем, резко подцепив рогами, взревел и отбросил в сторону. Извиваясь в воздухе, собака упала в багульник…

Лишь теперь он обернулся к ней.

Морда ее склонилась уж и вовсе к земле. Вдруг она упала сначала на колени, а в следующий миг и вся разом рухнула на бок и взглянула на него теперь испуганно-недоумевающими огромными глазами. Он горячо лизнул ее, но она не пошевелилась. Тогда он отпрыгнул, как бы приглашая ее за собою, как давеча, когда переходили они ночную лесную дорогу, и обернулся: у нее лишь судорожно дрогнули обессиленные и непослушные ноги. Затем и совсем уронила она морду, и, смешиваясь с ее последним хриплым дыханием, у ее губ задымил обильно набухающий ее кровью свежий красный снег. Вот она еще раз вскинула было морду, снова ее уронила, и пена у нее на губах перестала пузыриться.

В тот же миг он в последний раз услыхал выстрел.

Удар свинца в грудь оказался настолько сильным, что он, попятившись, чтоб не потерять равновесие и не пасть тут же, присел на задние ноги. Теперь человек оказался перед ним всего в нескольких шагах, и снова в руках у человека запрыгало направленное в него ружье.

Грудь жгло нестерпимым огнем, и звука второго, теперь почти в упор сделанного выстрела он уже не слыхал из-за этой огневой боли. Он различил перед собою лишь острое жало вспышки, яркое, как и боль, уже полыхавшая внутри него, почувствовал новый глухой удар в грудь тяжелого заряда, но никакой второй боли не испытал — она была одна, все та же, первая, как свет ударившего вдруг сквозь ветви дерева внезапного солнца, напрочь ослепившего на миг. Ничто уже не было способно добавить ему больше страданий, их было уже предостаточно — настолько, что все их убить могла теперь единственно лишь сама его смерть.

Он ткнулся перед собою, точно бы и навстречу человеку, и, упав, заметил, что человек медленно опустил ружье и снял шапчонку.

Несколько мгновений человек — и ведь крохотный в сравнении с ним, с великаном! — облизывая тут же сохшие от возбуждения губы, прищуренно разглядывал его, зверя, лежавшего перед ним уже в нескольких шагах всего посреди растекающейся лужи крови, от которой тотчас таял снег. Закинув на плечо ружье, человек снял очки, сверкнувшие желтой железкой, протер их, близоруко помаргивая, и, по-прежнему держа в руках свою рыженькую шапчонку, медленно направился к нему, неловко переваливая через кочки тяжелые, неповоротливые унты, в какие был обут. Не дойдя совсем немного, человек остановился, и взгляды их встретились.

И одного этого оказалось достаточно зверю, чтоб в последний короткий миг его умирающее сознание заслонило всю огромную ослепляющую боль в груди, — он вдруг разглядел испуг в глазах чуть отпрянувшего от него человека, который совсем не ожидал, видно, что он, старик, уже лежащий без движения, еще жив. Последняя сила в умирающем звере подбросила его с земли, и в броске старик настиг отшатнувшегося от него человека, почувствовал, как копыта, круша ребра, мягко вошли в грудь врага, и лишь следом расслышал он безумный крик и упал на землю вместе с человеком и его остановившимся криком.

Нечто вроде удовлетворения пережил старик в этот миг.

И, если бы он был наивным человеком, стремящимся передавать словами свои чувства, он, возможно, нисколько не подозревая, что это не бой, а обыкновеннейшее убийство, подумал бы в этот свой последний миг: «Я честно бился…»

Впрочем, еще некоторое время зверь был жив.

Хотя, правда, и как-то неестественно жив, словно бы отделившись уже от самого себя и собственной, только что еще заполнявшей все его нутро боли. Глаза его видели, как тотчас, едва он окончательно и навсегда рухнул на землю вместе с человеком и его криком, от леса, прыгая через кочки, к ним подбежал другой человек, огромный в сравнении со своим очкастым соплеменником и краснорожий, тоже почему-то без шапки. Как и все животные, старик не понимал смысла звуков человеческой речи, но он слыхал еще все-таки, как этот краснорожий вдруг закричал, словно бы призывая очнуться уже мертвого своего товарища:

— Михал Николаевич… Михал Николаевич!

Упав пред товарищем на колени, он даже попытался было освободить ему грудь, насквозь прошибленную копытами, но не смог этого сделать и распрямился, пошатываясь, держа в руках лишь исковерканную желтую дужку очков товарища с посверкивающими на ней осколками стеклышек — вероятно, убитый только что человек в последний миг взмахнул руками, словно надеялся в этот последний миг заслониться от смерти. С останками искореженных очков краснорожий здесь же опустился в снег, руками обхватив голову.

Затем расслышал старик и другие шаги, третьего человека, но его уже не видел.

Третий сказал:

— Я в деревню, завгар… надо за лошадью бежать…

— Витя, я уж тут с ним побуду… Ты один беги. Нет, ну и гадство: ему нужны были рога! — откликнулся краснорожий. — Он говорил, понимаешь… одни, гадство такое, рога!

И это оказалось последним, что старик еще слышал.

Снег тем временем продолжал тихо осыпать землю.

Он падал на человека с изуродованной грудью и на второго, все сидевшего с ним рядом, обхвативши голову измазанными в крови руками и бессознательно по-прежнему сжимая в пальцах исковерканные очки убитого товарища. Тихо и равнодушно засыпал он и мертвую, рыже-бурую шерсть двух животных, закрывая собою их леденеющую на глазах, растекшуюся вокруг кровь.

Старик лежал, как и умер, с открытыми глазами, умевшими выражать, пока он жил, и гнев, и страдание, осторожность и боль, любовь и испуг, всю, словом, сложность его взаимоотношений с окружающим миром природы. Но сейчас старик был мертв, и эти же его глаза стеклянно смотрели в белесое и низкое небо, переполненное тихо осыпающимся вниз снегом. Жизнь навсегда покинула их, и они, совсем недавно — да еще ведь и только что! — как бы со стороны видевшие и наблюдавшие окружавший их мир, теперь наконец словно бы и впустили его в себя, лишь теперь отразив в самих себе кусты багульника, корявую и черную болотную березку с тремя мертвыми листами, все еще цеплявшимися за уснувшие к зиме ветки, по-прежнему с непокрытой головой сидящего возле нее краснорожего и губастого человека, и рваный дым его судорожной сигареты. Словно переставший уже жить зверь впервые увидел мир, а не одного себя только среди него, таким, каким тот был и есть сам по себе испокон веку и в каком отныне для него, старика, места больше не было: он, зверь, исчез.

Точно так же, впрочем, как и лежавший сейчас с ним рядом человек, близорукие глаза которого тоже ничего уже теперь, никакого движения души не отражали, кроме одинаково окружившей их обоих, зверя и человека, столь смертельно сцепленных, безмолвной природы, которая теперь-то, уж как бы и сказав все, как бы разглядывала в них и саму себя сейчас — какая она всегда была, есть и будет…

Егор и Михайловна

Год от году поселок исчезал — безвестно, тихо и неуклонно.