Стая: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Зима в тот год и верно выдалась хоть и снежная, да морозная, и добывать пропитание становилось лесному жителю со дня на день все труднее.

Ночами он приспособился обегать заячьи тропы, на каких люди ставили петли-ловушки, и нет-нет да везло на свежую зайчатину. Но с приближением новогодья, самой глухой и непроходимой зимней поры, его все более, чем голод, принялось измучивать другое: все чаще в стороне поселка ловил его слух по ночам звуки собачьих игрищ — наступало время свадеб. И после полуночи все чаще принялся он невольно наведываться ближе к поселку, в котором к тому часу уж и вовсе угасали всякие огни, и становился отчетливо слышен мороз, с потрескиваниями, все сильнее миг от мига сковывавший деревья, снег, сараи и избы.

На первых порах он вел себя крайне осторожно, лишь издалека наблюдая за жизнью ночного поселка, в котором без умолку перекликались друг с другом испорченные зависимым существованьем подле человека его далекие родственники, которым племя волков дало когда-то свою кровь и тем — жизнь. Но они настолько обленились добывать себе пищу и настолько потому стали трусливы, что разучились нападать, привыкнув лишь поднимать лай и переполох, призывая на помощь человека.

Изредка его нюха вдруг достигал возмущающий кровь запах, и тогда, никак не в силах сдерживать дольше возбуждение, он принимался выть от охватывавшей его вмиг тоски по стае и сородичам, выть на луну и звезды. Унылый и тоскливый, точно молитва, одинокий его вой вдруг вызывал в ответ смятение среди поселковых собак. Разбегаясь по дворам, они жались к спасительным сеням изб, беспрестанно лая, и кое-где на этот их всполошенный лай люди в избах зажигали свет и выходили на крылечки.

Он же, сперва рассчитывавший всего-то лишь разжиться в подворотне, а то и на самом подворье зазевавшейся собакой, чтоб подкрепить силы, но невольно обнаруживая себя заранее собственным воем, возвращался подобру-поздорову в лес на поиск становившегося все более скудным пропитания.

Но однажды его ожег зов почти что волчицы. Нет, это, конечно, была все-таки собака, и все же в ней еще так много слышалось волчьей крови предков. Вот тогда он и не выдержал, чтоб не пойти задами усадеб на ее нетерпеливый и требовательный зов.

С его приближением к жилью собаки заскулили и привычно разбежались по дворам, подняв отчаянный лай вокруг. У изгороди усадьбы, откуда летел к нему этот неодолимый зов крови, тенью промелькнул прочь какой-то ослепленно зазевавшийся кобелишка, тоже, видно, привлеченный сюда столь же неодолимо тем же зовом, да одуревший настолько, что вовремя не учуял появления могущественного соперника. Вовсе не из крайней голодной нужды либо там как бы даже ревности, он просто инстинктивно, вообще по привычке — одним предателем рода меньше! — тут же его прирезал, замешкавшегося у прясла, и проскользнул на усадьбу, откуда слышал уж и ее лай, но как будто не злой, а скорее — недоумевающий, перемежающийся с поскуливанием. Даже запах человеческого жилья не остановил его теперь, и, перемахнув во двор, он увидел наконец ее, эту, все еще так напоминающую волчицу, черно-серую суку, которая требовала любви и звала мужа. Но как ни дурманил его зов любви, он успел вовремя различить, что в избе проснулись люди и что кто-то вышел в сенки.

Человек появился на дворе, когда он уже покинул усадьбу, перемахнув через прясло на задах. Он расслышал голос человека, что-то крикнувшего своей собаке, запомнил крепкий запах его пота и табака, подхватил только что прирезанного кобеля и умчал к себе в тайгу.

На следующую ночь пришедши на окраину поселка, он опять почуял ее почти что настоящий волчий зов и тут, снова готовясь идти в поселок, сперва завыл, не столько в свою очередь призывая ее, сколько просто, может быть, давая знать о себе в округе.

Он увлекся. Настолько, что его голос невольно перестал быть одним лишь сигналом. Вой его вдруг обратился постепенно в песню, в какой по-своему, то есть по-звериному, нашли выражение вся его тоска, его мечта о любви и подруге, об отцовстве и детях, в конечном счете — о стае, в которой каждый волк становится много сильнее самого себя. А сила — это еда и жизнь, продолженье и торжество всего его волчьего рода… И вдруг он услышал ее ответ: она, конечно, не пела, потому что не могла петь, как волки, она, скорее, просто скулила по-собачьи уже поблизости, потому что сама пришла на его призыв. Вероятно, хозяин, испугавшись, что волк может зарезать ее на цепи, спустил ее на волю, рассчитывая, что на свободе ей будет легче увернуться…

Как бы там ни было, они сыграли свою свадьбу, и лишь на четвертый день она вернулась к людям, без которых, видимо, пока никак не представляла себе жизни.

Ночью он сам снова пришел в поселок, но в этот раз чутье зверя благоразумно остановило его у прясла: он успел расчуять запахи пота и табака ее хозяина, затаившегося где-то поблизости, потому что еще расслышал и слабый, едва уловимый, но смертельно опасный, характерный запах металла и пороха. Она, учуявши его в свою очередь, заскулила было на подворье, но он, пятясь, отполз подальше от прясла, и едва прыжками устремился в болото, за которым его ждал лес, как в угон — а нет, не подвело нисколько чутье-то! — раздался выстрел. Картечь, однако, не задев, прошла на излете мимо.

После этого он долго не приходил к поселку, продолжая некоторое время упрямо искать в тайге сестер и братьев, хотя по-прежнему никто в округе так и не откликался на его призывы. Более того, постепенно он понял даже, что теперь ему пора уже насовсем, быть может, прочь уходить из этих столь одиноких мест, но сперва его все еще удерживали здесь глухие и глубокие снега, по каким в бескормицу далеко не уйдешь, и все те же, обжитые машинами людей, дороги, а уж ближе к весне… к весне ближе уже и нечто иное, новое, еще не испытанное им прежде, но постоянно, оказывается, жившее в нем, в самой природе его чувство помешало уже ему сняться навсегда из этих мест.

Чувство это казалось неподвластным ему. Оно явилось вдруг, как прямое следствие только что пережитой любви, и явилось чувством отцовства, повинуясь которому каждый волк мечтает о стае и стремится рано или поздно, но обзавестись ею, вскормив и поставив на ноги потомство.

Да, нечто совершенно новое произошло с ним после того, как был удовлетворен инстинкт продолжения рода, и он все чаще обшаривал теперь самые глухие и захламленные места в ложбинах меж увалами, где то и дело били из-под земли не замерзающие зимою водопойные ключи, дававшие начало изобильным здешним ручьям и речкам. Он не сразу сообразил, что обшаривать все эти самые глухие уголки окрестной тайги заставляет его не что иное, как стремленье найти и оборудовать логово. Подходящих же для логова мест было здесь немало, недоступных и со свежей горной водою, однако кому оно было нужно, если семьи у него по-прежнему не было?..

Так, словно бы и в играх в отца и мужа, какие он невольно принужден был вести, согласно своему природному инстинкту, и прошла весна.

Сперва осели, а после и вовсе стаяли, как им положено, снега. Сейчас он мог бы уже и идти куда ему вздумается, куда его влекло — подальше от людей. Но вслед за зимней любовью пробудившийся в нем инстинкт отцовства удерживал его в этих местах по-прежнему, и, кормясь в одиноких охотах, чем повезет, он продолжал держаться округи поселка, чувствуя, что лишь к поздней, пожалуй, осени, когда отъестся, скопит силы да облиняет, с первыми снегами только, когда обычно приходит время взматеревшим волкам выходить на охоты стаями, он покинет все эти, приютившие его нынешнею зимою, края, вполне и достаточно гостеприимные.

Тем не менее на лето он даже оборудовал себе нечто вроде настоящего логова — в захламленной крепи, неподалеку от обжигающе холодного ручья, под вывернутой с корнем лиственницей, куда можно было пробираться несколькими удобными лазами. Но он по-прежнему был одинок и потому не всегда возвращался на дневки к этому подобию логова, а иногда заваливался на отдых где-нибудь в других местах. Что ж, он действительно оставался совершенно свободен и, кроме одной мечты-инстинкта о стае, его ничто реальное не связывало с логовом под вывернутой с корнем лиственницей…

Но вот однажды…

Уже пошла в рост трава, и за огороды крайних изб поселка люди стали выгонять коз и овец. А у него как раз подряд несколько дней охоты выдались пустыми, и, как ни предупреждал его о постоянных смертельных опасностях резкий дух близкого человеческого жилья и машин людей, на которых с лесосек в тайге к поселковой пилораме выволакивали лес, он решился все же напасть на табунок, что безо всякого присмотра как будто ощипывал траву за пряслами усадеб на узком выгоне, с трех других сторон огражденном болотом.

Сперва он отыскал среди болота едва заметную тропу к поселку — старый след от прошедшей здесь когда-то давным-давно машины, запах которой уже умер с годами. Ею, по брюхо в воде, дождавшись встречного ветра, и дополз он до выгона, да и затаился среди крайних кочек, ожидая, когда овцы с козами продвинутся настолько, чтоб в несколько прыжков удалось отрезать им путь к пряслам, а там… там хоть одна из них, да шарахнется к болоту, где он без труда настигнет ее и болотом же утащит прочь. Погоня не страшила его, потому что никакая свора собак, даже если б нашлись в поселке столь отчаянные, не смогла бы окружить его на тропе, а поодиночке… он чувствовал и знал, что может перерезать сколько угодно таких преследователей, тем более что люди не скоро смогли бы прийти им на помощь.

Он был вынослив и терпелив, как настоящий прирожденный охотник, и уже долго ждал того последнего сладостного мига охоты, какая нынче сулила ему почти что верную удачу, как учуял неожиданно слабый родной дух и, приподнявшись затем от волненья, определил и точно, откуда он исходил: волком и стаей нанесло на него вдруг от человека с мешком за спиною, какой появился среди огорода той самой усадьбы, возле которой зимою он зарезал замешкавшегося кобеля и где впервые увидел собаку, столь походившую на волчицу. Этот родной запах, этот дух стаи оказался столь силен, что он уже ничего более не был способен теперь различать, вернее — ни на что более уже не обращал внимания, ни на вонь человеческого жилья, какая всегда раньше надежно и заблаговременно предупреждала его о беде, ни на близкое дыхание коварных машин людей, каким пронизана была одежда человека с мешком. Словно не слыхал он и того, как собака скулила и выла теперь на усадьбе, откуда вдруг вышел тот человек. Не замечал он уже и того, что козы и овцы, в свою очередь заслышав его близкое присутствие, заметались по выгону, прижимаясь к пряслам.

Человек с мешком за спиною направился вдоль изгородей за поселок.

Ловко и тихо, как способен передвигаться один только зверь-охотник, всю жизнь вынужденный выслеживать добычу, он краем болота, сливаясь с пожухлой травой, еще покрывавшей не успевшие сплошь опушиться новой зеленью кочки, на расстоянии последовал за человеком, чуя временами уже не просто запах волчат у человека за спиною, а и писк самих щенков. Ему не нужен был теперь никакой след, он брал щенков и человека ве́рхом, не видя его, но точно зная, куда тот движется.

За крайней усадьбой поселка человек вышел на дорогу к бору, которая вела к давно покинутым людьми и скотиной коровникам, по мостку пересек ручей, вытекавший из болота, и скрылся из виду за крайними деревьями. Проскочив открытое пространство и полагаясь теперь еще и на слух, четко различавший шаги человека по лесной тропе, и по-прежнему ловя его резкие запахи пота, табака и одежды, он, укрываясь подлеском, шел дальше уже не следом, а почти рядом с человеком, пока тот у берега запруды, устроенной на лесной речушке, из которой раньше, должно быть, поили скотину, не остановился и не скинул мешок на землю.

Мешок шевелился у его ног, и оттуда явственно слышался писк щенков.

Это, видимо, крепко раздражало и злило человека, и он несколько раз пнул мешок за то время, что курил, но щенков это нисколько не усмирило, и, не докурив, человек, в сердцах швырнув папиросу в воду, энергично встал и кустами направился вдоль берега.

Что собирался делать здесь человек дальше, волк не знал, но сейчас пред ним в мешке находились щенки его племени, и они скулили беспрестанно, ища и не находя выхода. Разве они не то, ради чего он жил всю эту зиму, ради чего пришел в эти леса и всю весну упорно искал подходящее логово? Разве нынче это наконец не его стая?

Прислушавшись, он по плеску воды определил, что человек зашел на перекате в воду и теперь ворочает там камни.

Кто знает, сколько времени человек будет заниматься теми камнями, и, метнувшись к мешку, он мигом располосовал его, тотчас мордой ткнулся в горячие, трепещущие комочки и, подхватив первого попавшегося щенка, поскорее оттащил его подальше в глубину непролазной для человека уремы, где еще с зимы был у него свой надежный лаз. Когда он вернулся за следующим, все щенки уже самостоятельно выбрались из мешка.