Ганнибал: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Читателю уже встречались и будут встречаться в дальнейшем ссылки и на других античных авторов, которые по сравнению с двумя главными нашими источниками носят, конечно, второстепенный характер. Особого упоминания заслуживает, может быть, Корнелий Непот, во-первых, потому что он жил на целое поколение раньше Тита Ливия, а во-вторых, потому что, хотя и не считал себя историком, завершил свой «труд о великих полководцах чужеземных народов» кратким жизнеописанием Гамилькара и чуть более подробной биографией Ганнибала. К тому же времени — второй половине I века до н. э. — относятся немногие сохранившиеся фрагменты XXV, XXVI и XXVII книг Диодора, особенно интересны сведения о событиях в Сицилии. Пусть читателя не удивляет, что иногда мы будем привлекать к рассказу выдержки из сочинений поэта Силия Италика, о котором уже упоминали. По словам Плиния Младшего («Письма», III, 7), близко знакомого с автором «Пунических войн», этим последним римским консулом, назначенным Нероном в 68 году н. э., Силий не только слыл «трудоголиком», но и владел богатейшей библиотекой, наряду с трудами Тита Ливия включавшей и сочинения Валерия Антиата (G. Devallet, P. Miniconi, 1979, pp. XLVII–L). К сожалению, от Диона Кассия и его византийского толкователя Зонары нам мало толку, зато у еще одного грека — Аппиана, — жившего в середине II века н. э., мы черпаем массу полезных сведений о Третьей Пунической войне и трагической гибели Карфагена (S. Lancel, 1992, pp. 429–446). Можно также использовать, правда, с известной осторожностью, принадлежащие ему же страницы, посвященные «испанской войне» и «войне с Ганнибалом».

Карфаген в 237 году. Отъезд Гамилькара в Испанию

Дорого дал бы современный историк за возможность узнать, что творилось в Карфагене, когда до его жителей дошла весть о потере Сардинии! Увы, целостной картиной происходивших тогда событий мы не располагаем и вынуждены довольствоваться разноголосыми отзывами, почерпнутыми из перечисленных выше книг. Ясно одно: город пришел в большое волнение, в эпицентре которого оказалась фигура Гамилькара Барки. Мир и спокойствие, вернувшиеся на карфагенскую землю, сильно омрачала горечь утраты заморского владения, и все понимали, что пробил час подвести итоги. По мнению Аппиана («Ибер.», 4), Гамилькара обвинили в том, что во время сицилийской кампании он надавал безответственных обещаний своим солдатам, в частности, сражавшимся под его началом кельтам, послужив тем самым косвенной причиной бунта. Ему грозил суд — вероятно, речь идет о Трибунале Ста или Ста Четырех; Аппиан, к сожалению, не дает точных данных. Однако Гамилькар сумел использовать свои связи с влиятельными карфагенскими кругами, популярными и в народе, и отвел от себя вздорные обвинения. Первым среди представителей этих кругов заслуживает упоминания Гасдрубал, с которым нам вскоре предстоит познакомиться поближе. В описываемое время он, судя по всему, только что успел жениться на второй дочери Гамилькара. Корнелий Непот утверждает («Гамилькар», III, 2), что по поводу этого брака в Карфагене распространился слух о необычайно тесной привязанности Гамилькара к красавцу Гасдрубалу; отзвук этого рассказа мы находим и у Тита Ливия (XXI, 2, 4). Мы повторяем этот слух исключительно ради того, чтобы подчеркнуть явно недоброжелательное отношение римского историка к карфагенскому полководцу. Гамилькар, заявляет Корнелий Непот, отдал Гасдрубалу руку своей дочери только потому, что хотел постоянно видеть его перед собой (по карфагенскому обычаю зять должен был жить в семье тестя). Римский историк пытается, правда, провести грань между собой и источником сплетен, повторяя, что злые языки никогда не отказывают себе в удовольствии очернить великого человека (maledici tanto viro deese non poterant), и все-таки он сам раздувал эту сплетню. Поскольку у Полибия мы не находим ни упоминания о суде над Гамилькаром, ни намека на его гомосексуальные склонности, современные исследователи приходят к мнению, что эта запоздалая клевета на человека, удостоившегося высочайшей оценки Катона Старшего (Плутарх, «Катон Старший», 8, 14), возникла под влиянием позднейшей римской историографии (W. Huss, 1985, р. 286), представленной в том числе Целием Антипатром (L. М. Hans-Gunther, 1991, p. 116). Очевидно, в русле все той же антибаркидской традиции следует рассматривать и утверждения Диодора Сицилийского (XXV, 8) о том, что после войны с наемниками, то есть как раз в то время, которое нас интересует — конец 238 — начало 237 года, — Гамилькар, используя бесчестно нажитое богатство, в том числе и военную добычу, собрал вокруг себя всякий карфагенский сброд, надеясь таким образом добиться дешевой популярности и надолго закрепить за собой пост главнокомандующего всей Ливией.

Диодор говорит о демагогии Гамилькара (в его тексте употреблено слово «demokopia»), однако полемический тон заставляет отнестись к этому сообщению с осторожностью. В то же время можно считать установленным, что в Карфагене тех лет наметилась определенная эволюция государственной власти в сторону демократизации. Полибий (VI, 51) относит к «эпохе начала войны с Ганнибалом», то есть к периоду, наступившему через 20 лет, процесс разложения карфагенской конституции, к которой он, грек по рождению, относился не менее почтительно, чем Аристотель (S. Lancel, 1992 pp. 132–134). «У карфагенян, — отмечает он, — наибольшую силу во всех начинаниях имел тогда народ, а у римлян высшая мера значения принадлежала сенату. Тогда как у карфагенян совет держала толпа, у римлян — лучшие граждане» (VI, 51, 6–7). В этой связи представляется уместным напомнить о том, с каким вниманием греческий историк исследовал причины событий, не раз и не два приходя к выводу, что своим историческим успехом Рим прежде всего обязан разумно сбалансированной власти аристократии[33]. Разлад в общественной жизни Карфагена, заслуживший неодобрение Полибия, мог начаться несколько раньше, чем полагал историк, на волне потрясений, вызванных войной с наемниками, то есть еще до того, как потеря Сардинии стала реальностью. Мы уже показали, что в переломный момент борьбы с мятежниками, возглавляемыми Спендием и Матосом, именно народное собрание настояло на отстранении от командования Ганнона и назначении заместителем Гамилькара другого военачальника. Спустя два-три года вполне мог повториться тот же сценарий развития событий, который не только обеспечил Гамилькару юридическую неприкосновенность, но и подтвердил его превосходство над Ганноном. Последний опять оказался отодвинут в сторону, хотя и сумел сохранить в сенате свое положение лидера группировки, противоборствующей Баркидам. Называть кризис 238–237 годов «демократической революцией», наверное, все-таки не стоит, как не стоит и связывать с этим событием возникновение в Карфагене института ежегодно сменяемой коллегии суффетов (см. С. et G. Picard, 1970, p. 307).

Той же паутиной сомнений, сотканной из разногласия источников, опутан и вопрос о политической обстановке, сложившейся в Карфагене к моменту отъезда Гамилькара в Испанию. Согласно традиционной точке зрения, восходящей еще к Фабию Пиктору и поддержанной Аппианом («Ганнибал», 2; «Ибер.», 5; см. также Zonaras, VIII, 17), полководец отправился в Испанию по собственной инициативе, без санкции сената. Полибий ограничивается лаконичным сообщением (II, 1, 5) о том, что карфагеняне, восстановив порядок в Африке, отправили Гамилькара в Испанию во главе экспедиционного корпуса. Подробностей этого события мы, скорее всего, уже никогда не узнаем, но попробуем хотя бы в качестве гипотезы предположить, что Гамилькару не составило большого труда взять верх над сенатской оппозицией, вдохновляемой Ганноном и, как показывают все предпринимаемые ею в прошлом и в будущем шаги, стремившейся в первую очередь к укреплению и расширению африканских территорий. Можно ли думать, что в головах Гамилькара и его сторонников уже тогда бродили честолюбивые замыслы отбросить Рим со своих западных границ или хотя бы не дать ему и дальше распространять свою экспансию в этом направлении? Не эти ли замыслы и заставили Гамилькара ехать в Испанию? Вопрос сложный, и мы еще к нему вернемся, пока же просто отметим, что рудники Андалусии и сами по себе выглядели достаточно привлекательно, особенно, если вспомнить, что Карфагену, разоренному войной с наемниками и лишившемуся Сардинии, приходилось выплачивать Риму нешуточную военную контрибуцию.

По всей видимости, Гамилькар отправился в дорогу весной или летом 237 года. Ни о составе, ни о численности его войска нам неизвестно ровным счетом ничего. Он покинул землю Африки, ступить на которую вновь ему было уже не суждено, возле Геркулесовых Столбов, иными словами, путь до Гибралтарского пролива он проделал по суше. Именно это утверждает Полибий (II, 1, 6), и мы поверим ему, а не Диодору (XXV, 10, 1), предположившему, что войско двигалось вплавь по северным рекам Магриба. Вместе с Гамилькаром уезжали его зять Гасдрубал и сын Ганнибал, которому исполнилось тогда девять лет.

С отъездом отца и сына связано зарождение первой из многочисленных легенд, которым отныне предстоит сопровождать всех представителей рода Баркидов, тесно сплетаясь с их реальной историей. Эпизод под условным названием «клятва Ганнибала», послуживший толчком к созданию легенды, пересказал опять-таки Полибий, и хотя он не единственный, кто осветил этот сюжет, именно ему удалось придать своему рассказу наиболее глубокий символический смысл. Накануне отъезда из Карфагена Гамилькар, как положено, принес жертвы богам, ожидая благих предзнаменований. Свершив обряд, он призвал к себе маленького Ганнибала и спросил, хочет ли мальчик вместе с ним отправиться в поход. Разумеется, ребенок с восторгом согласился, и тогда Гамилькар подвел сына к жертвеннику и велел поклясться, что никогда тот не будет другом римлян. По словам Полибия (III, 11), Ганнибал на закате своих дней, в 193 году, сам рассказал про эту детскую клятву укрывшему его Антиоху III, стремясь рассеять подозрительность по отношению к себе недоверчивого царя из династии Селевкидов. И хотя эта история с небольшими вариациями фигурирует и в других римских хрониках (например, см. Тит Ливий, XXI, 1, 4; XXXV, 19, 3–4), новейшие исследователи не раз подвергали сомнению ее достоверность. Некоторые ученые (J.-P. Brisson, 1973, р. 132) отказываются в нее верить под тем предлогом, что, дескать, она возникла лишь во второй половине II века, когда перед Римом встала задача поиска моральных оправданий своей агрессии против Карфагена. Но как, скажите на милость, могла эта история просочиться раньше, если Ганнибал только в 193 году поведал ее Антиоху?!

Спор о подлинности описанного эпизода, разумеется, выходит за рамки исторического анекдота. Образ юного Ганнибала, приносящего на глазах отца клятву о вечной ненависти к Риму, имеет, конечно, прежде всего символическое значение. В качестве символа использовал его в уже упомянутом тексте и Полибий (III, 11), стремившийся добыть «моральное доказательство» справедливости собственного тезиса о причине Второй Пунической войны, которая, по его мнению, заключалась в непримиримой ненависти Гамилькара к Риму. Словно понимая, что всей его жизни не хватит на утоление этого всепоглощающего чувства, Гамилькар спешил завещать исполнение своей миссии потомкам. Легко заметить, что вся эта история перекликается со сценой, описанной Валерием Максимом, той самой, где Гамилькар сравнивал своих малолетних сыновей со львятами, подрастающими на погибель Риму.

Люди античности свято верили в исключительную силу великой личности и, возможно, не так уж и ошибались. По существу, Тит Ливий своей знаменитой и без конца цитируемой фразой: «Angebant ingentis spiritus virum Sicilia Sardiniaque amissae» [34] (XXI, 1, 5) лишь повторил сказанное Полибием. Чуть ниже он же «додумал» за Гамилькара программу его возможных действий: «Проживи он дольше, карфагеняне под его началом затеяли бы в Италии войну, которую они развязали под командованием Ганнибала» (XXI, 2, 2). Или, как удачно выразился один из лучших специалистов по творчеству Полибия, греческий историк «видел в личности Гамилькара мост, переброшенный между Первой и Второй Пуническими войнами» (P. Pedech, 1964, р. 182). Того же мнения впоследствии придерживался и Тит Ливий.

Отметим, что оба наших главных источника — и римлянин, и грек — искренне верили, что Гамилькаром двигала жажда реванша. Но даже при той поправке на «коэффициент личного действия», которую мы обязаны сделать с учетом всех имеющихся сведений, не будем забывать, что в 237 году пунийский полководец являлся прежде всего проводником политики Карфагена, точнее, того ее направления, которое возобладало на этом историческом отрезке. В надежде поправить свои пошатнувшиеся дела и поскорее избавиться от тяжкого бремени военной контрибуции пуническая метрополия обратила свои взоры на запад, где с конца второго тысячелетия либо, самое позднее, с начала первого финикийские мореплаватели основали первые удаленные плацдармы и заложили фундамент разработки богатств сказочного эльдорадо.

Иберийский мир в эллинистическую эпоху

В пространстве ойкумены, описанной отцом античной географии Эратосфеном Киренским, во всяком случае, как мы себе это представляем (см. Cl. Nicolet, 1988, pp. 74–77 и ил. 24), Иберийский полуостров занимал положение «субконтинента», располагаясь на крайней западной оконечности известного мира — подобно тому, как Индия находилась на восточной его границе. Благодаря огромным пространствам, гористому рельефу, суровому климату и не менее суровому нраву его обитателей к середине III века до н. э. эти земли практически не имели контактов с внешним миром. Путешественника, попавшего, подобно Полибию, в эти края (мы знаем, что он побывал здесь, когда объезжал «восточные» страны, но отчет об этой поездке, к сожалению, утрачен, а до нас дошли лишь немногие его обрывки в пересказе Плиния Старшего и Посидония Апамейского), не могла не поразить его этническая пестрота, равно как и мирное сосуществование самых разных по форме и уровню развития культур.

Докельтское и кельтское население, обитавшее на северо-западе (Кантабрийские горы, Астурия, Галисия, север современной Португалии) и в центральной части полуострова, на плоскогорье Мезета и в северном течении Тахо, осталось в стороне от исторических процессов, протекавших с начала первого тысячелетия до нашей эры на границах средиземноморского бассейна. В южной и восточной зонах этого «варварского» мира, от Алентехо на юге до Арагона на северо-востоке, включая Новую Кастилию и Ламанчу, жили племена так называемых кельтиберов, вскоре доставившие немало хлопот Баркидам в их стремлении к расширению испанских владений. Общее наименование «иберы» принято употреблять по отношению к разноплеменным народностям, населявшим юг Португалии и нижнюю долину Гвадалквивира, тянущуюся до Лангедока через Андалусию, Восток и морское побережье Каталонии, поскольку все они принадлежали к примерно одной цивилизации.

Но внутри иберийского мира существовало разнообразие, поражающее любое воображение. Наиболее древней историей могло похвастать население Тартесса — нижней долины Бетиса (ныне Гвадалквивир), чьи богатые сельскохозяйственные угодья и особенно рудники по добыче меди и среброносного свинца, устроенные на южных склонах Морены и преждевременно истощенные финикийцами Гадеса (Кадиса), заложили материальную основу блестящей «ориенталистской» культуры (М. Е. Aubet, 1982, pp. 309–332). В то же самое время, то есть с начала VIII века до н. э., по другую сторону Гибралтарского пролива финикийцы, воспользовавшись малочисленностью и культурной отсталостью местных племен (бастулов), основали на средиземноморском побережье Андалусии целый ряд факторий, в древности процветавших благодаря в том числе и богатым рудным месторождениям горных цепей Бетики. Археологические раскопки, активно проводившиеся в последнюю четверть века на этом побережье, между Гвадарранхой и Альмерией (S. Lancel, 1992, pp. 21–27), доказали не только присутствие здесь финикийцев в древнейшую эпоху, но и то, что в отличие от поселений в Тартессе (нижнее течение Гвадалквивира) здешняя культурная традиция дальнейшего развития не получила.

Зато, поднявшись к северу, в район испанского Востока, мы обнаружим многочисленные следы прекрасной «иберийской» культуры, очевидно, носившей смешанный характер, но уже в силу этого отличавшейся чрезвычайно оригинальными чертами. Самым характерным и, бесспорно, самым знаменитым образцом этого искусства является женский бюст из известняка, найденный в конце прошлого века в провинции Аликанте близ Эльче, на месте античного города Иллиция — возможно, той самой Гелики, которую осадил Гамилькар незадолго до своей гибели. «Даму из Эльче» обычно датируют IV веком до н. э., не отрицая, однако, что время ее создания может относиться и ко второй половине V века (G. Nicolini, 1973, р. 86). В этом выдающемся произведении скульптурного искусства поразительным и, пожалуй, дерзким образом — из-за чего отдельные специалисты даже высказывали сомнения в его подлинности — зримо воплотился финал длительного процесса приспособления к чужой культуре, в ходе которого финикийская экспрессивность переплелась с греческой строгостью, одухотворив творческий потенциал иберийского народа. Иберийский «гений барокко» особенно ярко проявился именно в жанре трехмерного изображения действительности. Вместе с тем этот шедевр «истинно иберийской» культуры, как иногда называют период ее расцвета, приходящийся на промежуток между 450 и 200 годами, не должен затмить в наших глазах других достижений этого народа. Одной коллекции бронзы из иберийских святилищ (G. Nicolini, 1969) хватило бы, чтобы подтвердить мощную самобытность этого искусства, впервые заявившего о себе в VI веке до н. э., когда греко-восточные, но особенно ионийские влияния начали проникать от факторий Востока в глубь страны, вызвав к жизни появление мастерских по обработке бронзы, в которых трудились скульпторы, сумевшие виртуозно овладеть утраченной ныне техникой воскового и сплошного литья. Мастерам для работы требовался металл, но ведь медные и свинцовые рудники находились совсем рядом, поэтому неудивительно, что этот район с древнейших времен стал первым, а возможно, и главным перегоном на «оловянном пути», протянувшемся из Бретани и «Касситеридовых островов» (М. Gras, 1989, р. 102), под именем которых могли скрываться небольшие острова, расположенные у входа в длинные и глубокие бухты юга Галисии. В местах, связанных с отправлением религиозных культов, например в Деспеньяперросе (близ Санта Елены, провинция Хаэн) в VI веке и в Серро-де-лос-Сантос близ Альбасете в IV и III веках, найдены вотивные скульптуры, которые можно смело считать шедеврами культуры, созданными на «периферии» классического мира. По своей значимости иберийская каменная скульптура ничуть не уступает бронзовой. Мы уже познакомили читателя с «дамой из Эльче». В ряду прочих царственных «дам», величественно застывших под грудой тяжелых украшений и пышных нарядов, которых мы, разумеется, не видим, безусловного упоминания заслуживает бюст «дамы из База», найденный всего 20 лет назад неподалеку от Гренады и производящий не менее сильное впечатление, чем бюст из Эльче. От этих скульптур и в самом деле исходит некая божественная сила…

Как мы только что убедились, эта манившая Карфаген юго-восточная «четвертушка» Испании, с начала первого тысячелетия до нашей эры, когда финикийцы основали свои фактории на побережье Андалусии, открытая в основном влиянию семитского мира, наложившего на культуру Тартесса заметный восточный отпечаток, теперь была готова воспринять и другие влияния. Тексты, повествующие о вторжении в Андалусию греческого авантюриста, самосца Колея, происшедшем в первой половине VII века до н. э., как и мифы о правлении царя Тартесса, эллинофила Арганфония, относящиеся к чуть более позднему времени (Геродот, I, 163; Плиний Старший, VII, 154–156), кажутся нам достаточно красноречивыми свидетельствами. В опубликованной недавно обобщающей работе, подытожившей результаты раскопок испанских археологов в последние 30 лет, убедительно доказывается, что греки вели с полуостровом активную торговлю, особенно оживившуюся после появления здесь фокейцев (P. Rouillard, 1991). Ключевой датой в этом отношении является 600 год, когда фокейцы основали на берегу моря греческий город Массилию (ныне Марсель), а вслед за тем, в 590–580 годах, на северном побережье Каталонии появился город Эмпории (ныне Ампоста). Даже если более ранняя греческая колонизация Андалусии в Майнаке, в самой гуще древнейших финикийских поселений, является спорной (как, впрочем, и основание греками города Акра Левка, в действительности заложенного позже Гамилькаром), тем не менее нельзя отрицать, что греки сумели обозначить свое присутствие на восточном побережье, обосновывая Эмпории (дословно — рынки), которые не ставили перед собой высоких политических целей, но экономически были чрезвычайно выгодным предприятием (P. Rouillard, 1991, pp. 281–311). Карты археологических находок, обнаруженных по всему полуострову вплоть до отдаленных португальских территорий к северу от реки Дору, среди которых фигурируют тысячи греческих ваз, в том числе аттическая керамика IV века, выглядят весьма впечатляюще (P. Rouillard, 1991, карты 5 и 6, pp. 120–121. 124–125).

Читатель, которому наверняка известна вошедшая в поговорку торговая жилка финикийцев и пунийцев, возможно, удивится, узнав о том, сколь успешно конкурировали с ними в Испании греки, в частности, в V и IV веках до н. э. Но здесь необходимо иметь в виду чрезвычайно высокое качество поставляемых товаров, особенно покрытой чернолаковой аттической керамики, с которой не могла соперничать аналогичная продукция, производимая финикийцами и пунийцами, во всяком случае до тех пор, пока в Карфагене не наладили производство керамической посуды из особо твердых материалов, не уступающей греческой в прочности, но более легкой (S. Lancel, 1992, р. 427). Ловкие коммерсанты, финико-пунийцы не брезговали перепродажей товаров, купленных у иноземных ремесленников. Тот факт, что на их родине не производили той или иной конкурентоспособной продукции, вовсе не значит, что они отказались от прекрасного рынка, каким была тогда Испания. Добавим также, что финикийский гений отметил своим присутствием Испанию, как прежде отметил греческий мир, в виде письменных памятников. Карта распределения древнейших надписей по Иберийскому полуострову (главным образом в пределах между VII и IV веками) представлена четырьмя основными видами письменности, соответствующими различным диалектам, не входящим в индоевропейскую языковую группу и получившим распространение на обширных территориях.

Вместе с тем все эти разновидности восходят к единому языку, возникшему не позже VII века в Тартессе, и основой их письменности является, с некоторыми вариациями, финикийский алфавит. Правда, собственно финикийские надписи встречаются на побережье Андалусии нечасто, однако греческие надписи попадаются археологам еще реже и не выходят за пределы узкого кольца, окружавшего фокейскую колонию Эмпории в Каталонии (J. De Hoz, 1991, pp. 669–678). Что касается надписей, представляющих собой греческую транскрипцию иберийских диалектов, то таковые обнаружены лишь на небольшом участке испанского Востока, в районе Аликанте и Мурсии (P. Rouillard, 1991, pp. 334–335). Что и неудивительно: именно здесь расположен город Эльче, родина знаменитого бюста, являющего собой самый яркий образец подражания иберийских мастеров классическому греческому искусству.

Гамилькар в Испании

Берущее начало в глубокой древности культурное влияние, равно как и не менее твердо устоявшиеся торговые связи, ни в коем случае не могут подменить собой политическую и административную структуру и то, что на современном языке мы называем военной организацией — систему материально-технического снабжения армии и организацию тыла. Поэтому мы не можем судить о том, в каком состоянии застал Гамилькар общественные дела по приезде в Гадес (ныне Кадис) в 237 году, — у нас просто нет таких данных.

Старинный финикийский город, расположенный на самой оконечности острого мыса, вдающегося в Атлантический океан, а со стороны материка защищенный широким устьем Гвадалета, встретил вновь прибывших с гостеприимством. Конечно, здесь они чувствовали себя в полной безопасности, но что творилось за пределами города? Многих факторий, которые в прошлом тесно усеивали побережье Андалусии вдоль Геркулесовых Столбов, больше не существовало. Обитатели прежних Хоррера и Тоскана перебрались в основанные поблизости Морро-де-Мескитилья и Серродель-Мар. Кроме того, былое финикийское присутствие еще чувствовалось в Малаге. Побывавший здесь во времена Августа Страбон (III, 4, 2) поражался сохранившимся следам типично финикийской городской планировки. Финико-пунийцы находились и в Альмуньекаре, основанной на месте древнего города Секси, и в Адре, где в течение всего доримского периода существовала Абдера. Таким образом, можно считать более или менее установленным, что все население прибрежной полосы нижней Андалусии относилось к Гамилькару и его воинам вполне дружественно, а сам этот край мог рассматриваться им как надежный тыл. При этом лишь один из коренных народов, обитавших в этой области, в частности, в окрестностях Малаги — греки называли их бласто-финикийцами, а римляне — бастуло-пунийцами, — говорил на одном из семитских наречий.

За пределами прибрежной части испанского Востока Карфаген издавна утвердился на Ивисе, откуда контролировал и остальные острова Балеарского архипелага. Вскоре у нас будет возможность убедиться, насколько ценной окажется для карфагенян эта средиземноморская база. Что же касается самого полуострова, то непохоже, чтобы культурное и торговое присутствие пунийцев сопровождалось политическим влиянием. Именно в экономическом аспекте следует рассматривать и второй договор, заключенный между Римом и Карфагеном в середине IV века (348 год) и известный нам в переводе Полибия (III, 24), точнее, географический раздел этого договора, согласно которому крайняя западная граница римского пиратства, торговой и возможной колонизационной деятельности устанавливалась по границе города Мастия Тарсейская. То, что этот город находился на восточном побережье Испании, не подлежит никакому сомнению, а некоторые исследователи даже предполагают, что именно на его месте в дальнейшем возникла Картахена. Указанная статья договора, бесспорно, свидетельствует о прозорливости карфагенского сената, предугадавшего, какую опасность может таить в себе стремительно набирающий силу италийский город. Вынужденный конкурировать на Иберийском полуострове с греками в области торговли и культуры, Карфаген отнюдь не стремился включать в начатую партию третьего игрока. Рассматривая дипломатическую активность Карфагена в качестве признака его присутствия на юго-востоке Испании вплоть до мыса Нао, которое, вероятно, поддерживалось военными рейдами, некоторые исследователи (например, G. и С. Picard, 1970, р. 334) связывают с последними следы разрушений местных поселений, датируемых археологами IV веком до н. э. Однако сегодня историки уже пришли к общему мнению, что это обстоятельство не может служить веским доказательством военного присутствия Карфагена на Иберийском полуострове в эту эпоху (P. A. Barcelo, 1988, р. 132). Пожалуй, стоит согласиться с одним из лучших знатоков истории Карфагена, что трудности, с которыми столкнулся Гамилькар в ходе осуществления своей испанской миссии, достаточно явно свидетельствуют: до начала реконкисты, проводимой под руководством Баркидов, Карфаген оставался для населения затронутых областей всего лишь партнером по торговле и культурному сотрудничеству, пусть даже и привилегированным (P. Rouillard, 1991, р. 235).

От Кадиса до Аликанте

Мы сказали: реконкиста. В самом деле, разве не это имел в виду Полибий, когда определил задачу Гамилькара следующим образом: «Поправить в Иберии дела Карфагена» (II, 1, 6)? К сожалению, рассказу об исполнении этой миссии греческий историк уделяет всего несколько строк, вынуждая нас в поисках верного пути обращаться к менее надежным провожатым.

Разумеется, Гамилькар прежде всего обратил взор к золотым и серебряным рудникам сьерры Морена, установление контроля за которыми, желательно непосредственного, входило в его первостепенную задачу. Наверное, договориться с народами, считавшими себя «тартессийцами» (например, с бастетанами), издавна поддерживавшими тесные связи с Карфагеном, не составило труда, — вопреки Диодору, называющему последних в числе племен, с которыми Гамилькару пришлось сражаться. Но вот турдетаны (или турдулы), обитавшие к северу от Севильи и Кордубы, на отрогах горного хребта, оказали пунийцам яростное сопротивление, поддержанное кельтиберами, выступившими под предводительством двух братьев, одного из которых, согласно Диодору, звали Истолатием. Гамилькар с легкостью расправился с ними, а оставшихся в живых после схватки врагов в количестве трех тысяч человек включил в свое войско. Некоторое время спустя карфагенскому военачальнику пришлось давать отпор целой армии, возглавляемой еще одним кельтиберским вождем — неким Индортесом, — которому якобы удалось объединить вокруг себя 50 тысяч воинов. Цифра вызывает у нас сильнейшие сомнения и кажется явно завышенной, но, как бы там ни было, всю эту рать Гамилькар обратил в бегство, даже не вступая в открытый бой. Если верить Диодору (XXV, 10, 2), карфагенский полководец умело проводил политику устрашения. Захватив в плен Индортеса, он приказал выколоть ему глаза, подверг его жестоким пыткам и в конце концов распял на кресте. Зато с пленными солдатами он повел себя более чем великодушно, отпустив десять тысяч человек на волю. Как утверждает сицилийский историк, это был пример разумного сочетания дипломатии с силовыми методами!

По всей видимости, с первой частью своей миссии Гамилькар справился быстро. Возобновление чеканки серебряной монеты, отмеченное в Гадесе в эти годы, свидетельствует о реорганизации рудников сьерры Морена (С. Alfaro-Asins, 1988, pp. 75, 126). И хотя мы не располагаем никакими материальными свидетельствами того, что глава клана Баркидов наладил отправку в Карфаген караванов с драгоценным металлом, нехватка которого так осложнила жизнь республики в годы войны с наемниками, подобное предположение кажется нам вполне логичным. Но и после войны нужда метрополии в серебре не уменьшилась, ведь Карфаген ежегодно выплачивал Риму военную контрибуцию. В некоторых источниках встречается упоминание о римском посольстве, явившемся к Гамилькару в 231 году с целью выведать, чем занимался полководец в Испании. На этот вопрос Гамилькар якобы ответил, что он трудится не покладая рук, обеспечивая возврат долга Риму (Дион Кассий, фрагмент 46). При всей своей апокрифичности этот «анекдот» дает ясное представление о задачах, стоявших перед Гамилькаром, а следовательно, и перед карфагенским сенатом.

Быстро разобравшись в обстановке, он, очевидно, понял, что не сможет успешно продолжать начатое дело, ограничив контроль над побережьем нижней Андалусии и бассейнами рек Гвадалквивира и Гвадалета. Следовало расширить зону своего влияния на восток, хотя бы до мыса Нао, глядящего через морской простор прямо на Ивису. Действительно, в ясные дни с оконечности мыса взору открывались очертания этого острова, на протяжении нескольких веков находившегося под политическим и военным контролем Карфагена. В следующие четыре года — с 235-го по 231-й — Гамилькар провел множество кампаний, направленных на покорение народов, обитавших в окрестностях Мурсии (бастетаны или мастиане) и Эльче (контестане), которые, как мы уже успели убедиться, благодаря своим контактам с греками достигли высокого уровня не только художественной, но и материально-технической культуры. Так, в античные времена высоко ценилось оружие, изготавливаемое в этих областях, особенно знаменитые кривые сабли — фалькаты, отличный образец которых хранится ныне в Мадридском музее.

Именно забота о создании надежного тыла, необходимого для дальнейшего усиления карфагенского влияния на полуострове, побудила Гамилькара, согласно Диодору (XXV, 10, 3; отметим, что сицилийский историк остается единственным, кто сообщает подобные сведения), основать новый крупный город под названием Акра Левка, по-гречески «Белый Мыс». Существует версия, согласно которой этот город являлся одной из колоний, основанных, как указывает Страбон (III, 4, 6), греками из Массилии к югу от реки Сукрон (ныне Хукар). Однако термин, употребляемый Диодором — ktizein, не оставляет никаких сомнений, что автор имел в виду именно основание нового города. Что же касается имени Акра Левка, то, вполне возможно, историк просто перевел на греческий одно из бесчисленных названий с корнем Rus-, которыми изобилует пуническая топонимия средиземноморского побережья, особенно в Северной Африке. Нам же остается только сожалеть, что до сих пор археологам не удалось обнаружить никаких следов этого поселения, предположительно располагавшегося в районе Аликанте или чуть поодаль от Аликанте. Мы не располагаем даже и точной датой основания города: то ли это случилось в 231, то ли в 235 году, когда в этих краях шла активная кампания усмирения местного населения. Более ранняя дата все-таки представляется предпочтительной.

Как бы там ни было, градостроительная инициатива Гамилькара практически знаменовала венец карьеры этого полководца и политика, ибо земной его путь подходил к концу. Он пресекся, по-видимому, зимой 229/28 года: через восемь лет после прибытия в Испанию, если верить Корнелию Непоту («Гамилькар», 4, 2); через девять, если верить Полибию (II, 1, 7), и за десять лет до начала Второй Пунической войны, по мнению того же Полибия (III, 10, 7). Оставив на зимних квартирах в Акра Левке основной контингент своих войск и всех слонов, отправив зятя Гасдрубала на очередную военную операцию, Гамилькар попытался взять осадой город под названием Гелика, который часто и скорее всего ошибочно отождествляют с римским Иллицием и, соответственно, современным Эльче, откуда родом та самая знаменитая «Дама». Но Эльче расположен слишком близко к прибрежному Аликанте, в котором устроили себе базу пунийские солдаты, и если согласиться, что Гелика — это Эльче, тогда непонятно, откуда взялась река, в которой якобы утонул Гамилькар при отступлении, как утверждает Диодор. Дело в том, что на помощь осажденному городу подошел царь ориссов — оретанского племени, обитавшего на плоскогорьях Ламанчи. Гамилькар оказался в трудном положении и, обманутый оретанским царем, согласился отвести свои войска и снять осаду с города. Но когда он развернул свои отряды для отступления, враги неожиданно ударили ему в тыл. Вместе с ним тогда находились два его сына — Ганнибал и Гасдрубал-младший, и главнокомандующий, спасая их жизни, постарался отвлечь главные силы преследователей на себя. От собственной армии его отделяла река — возможно, это был Хукар, — в водах которой он и погиб, пытаясь переплыть ее на коне. Во всяком случае, именно такова версия, сообщаемая Диодором (XXV, 10, 3–4). В действительности обстоятельства гибели Гамилькара окутаны туманом легенд. Полибий, не располагавший достаточной информацией или просто торопившийся перейти к описанию событий, потрясавших в те же годы Иллирию (II, 1, 8), воздал карфагенскому полководцу честь буквально в трех строках, заставив его пасть на поле неизвестной битвы с оружием в руках. Со своей стороны, Корнелий Непот («Гамилькар», 4, 2) уточняет, что его герой погиб в схватке с веттонами — довольно-таки отдаленным племенем, обитавшим к западу от Толедо, в верхней долине Тахо. Опереточную версию, предложенную Аппианом («Ибер.», 5) и подхваченную византийцем Зонарой (VIII, 19), согласно которой Гамилькар пал жертвой военной хитрости своих врагов, разумеется, всерьез принимать нельзя. Якобы испанцы, доверху нагрузив повозки хворостом, впрягли в них быков и окружили карфагенских солдат. Те поначалу было развеселились, однако, когда хитроумные испанцы запалили хворост, им стало совсем не до смеха. Поднялась страшная паника, во время которой якобы и расстался с жизнью карфагенский полководец.

Гасдрубал Красивый

[33] Полибий считал, что Римская республика является равномерным смешением трех элементов — аристократического, представленного сенатом, монархического, выраженного властью двух ежегодно переизбираемых консулов; и демократического, олицетворенного народным собранием. «Причем все распределено было между отдельными властями и при помощи них устроено столь равномерно и правильно, что никто даже из местных жителей не мог бы решить, назвать ли аристократией все управление в совокупности, или демократией, или монархией» (Polyb., VI, 11, 11).

[34] Дух великого мужа угнетает утрата Сицилии и Сардинии (лат.).