Ганнибал: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

С этим моментом связано и новое появление на исторической сцене Гамилькара Барки, который после своего возвращения из Сицилии в 241 году оставался в тени и, судя по всему, в опале. Карфагенский сенат вынес справедливую оценку бездарным действиям Ганнона и передал командование небольшой армии (около 10 тысяч воинов и 70 слонов) несчастному герою Эрика. Первая же проведенная Гамилькаром операция, которую подробно описывает Полибий, доказала, что он в полной мере владел и талантом стратега, и тактическим чутьем, позволявшими ему верно оценивать ситуацию, принимать нужные решения и немедленно претворять их в жизнь. Эти качества он передал по наследству и своему сыну Ганнибалу.

Победа Гамилькара при Макаре

Мы знаем, что наемники держали под контролем перешеек, связывающий Карфаген с континентом, перекрыв все тропы в предгорьях вершин Аммара и Нахли, подступавших к городу с запада. Полибий (I, 75, 5) добавляет, что восставшие прочно удерживали единственный мост через Меджерду (У греческого историка называемую Макаром), открывавший путь на Утику. Сегодня довольно трудно определить, в каком именно месте древнего русла реки располагался этот мост: то ли он был переброшен через ее правый приток, тогда впадавший в море с севера от горы Аммар (в этом случае береговая линия намного отстает от теперешней), близ нынешнего местечка Аль-Шебала; то ли, что менее вероятно, пересекал ее чуть выше по течению, возле Джибейды, в той точке, где русло реки за прошедшие столетия совсем не изменилось. Так или иначе, но Гамилькар заметил, что при определенном направлении ветра — по всей вероятности, восточном — в устье реки, вдоль морского побережья, наметало такое количество песка, что переход водного потока вброд становился вполне реальным делом. Рассказ Полибия тем более заслуживает доверия, что в дальнейшем тот же природный феномен привел к появлению на другом берегу реки песчаной гряды, отделившей от моря соленое озерцо Эр-Риана, и превращению в болотистые отмели былого залива Утики.

Гамилькар воспользовался первой же подвернувшейся возможностью и ночью форсировал устье реки по этой импровизированной гати, чтобы врасплох напасть на охранявших мост мятежников. Оказавшись зажатым в тиски между небольшим отрядом, охраняющим мост, и основными силами восставших, спешивших на помощь своим со стороны Утики, он сделал вид, что отступает, развернул свое войско так, что ударная его часть, сосредоточившаяся в арьергарде, оказалась лицом к лицу с противником, и вынудил того начать беспорядочную атаку (Полибий, I, 76, 5; о деталях операции см. W. E. Thompson, 1986, pp. 110–117). Сражение завершилось жестоким поражением наемников, потерявших в этом бою восемь тысяч солдат, в том числе две тысячи пленными. Остатки их войска разбежались кто в сторону Утики, кто к Тунету. Гамилькар занял мост и произвел «расчистку» окружающей территории.

Это был первый ощутимый успех, который несколько поднял моральный дух карфагенян, хотя все понимали, что положение оставалось угрожающим. Матос по-прежнему держал в осаде Бизерту; когда же армии Спендия удалось соединиться с многочисленными отрядами галлов, выступавшими под командованием некоего Автарита, Гамилькар, запертый на крохотном пятачке, со всех сторон окруженном горами (некоторые полагают, что этому пятачку соответствует цирк Хангет-эль-Хаджхадж, расположенный к юго-востоку от Туниса, неподалеку от древнего Нефериса; см. S. Gsell, 1921, III, р. 112, прим. 3), оказался в большой опасности. Положение усугублялось еще и тем, что в тылу у карфагенян держался отряд нумидийских всадников. К счастью, с ними удалось договориться. Гамилькар пообещал командиру нумидийцев Нараве, связанному с Карфагеном старинными родственными связями, в жены свою дочь, если тот вместе со своим двухтысячным отрядом согласится перейти на их сторону. Об обещанной невесте в истории не сохранилось никаких сведений, кроме того, что она была третьей дочерью карфагенского полководца; зато Флобер наделил ее иератическими чертами и почти колдовским очарованием самой «загадочной» героини исторических романов, заодно придумав ей и имя — Саламбо. С помощью Нараваса и его всадников Гамилькар сумел выпутаться из ловушки. Одержав победу в трудном бою, пунийский военачальник повел себя с большой мудростью. Взятым в плен вражеским солдатам, которых, если верить Полибию (I, 78, 13), насчитывалось четыре тысячи, он предложил перейти на свою службу и даже выдал им вооружение из трофейной добычи; тех же, кто это приглашение не принял, просто отпустил на все четыре стороны.

Хитроумная дипломатия Гамилькара поставила под угрозу успех политики «чем хуже, тем лучше», проводимой главарями наемников. Мягкость обращения карфагенян с побежденными служила слишком серьезным искусом и вполне могла вызвать массовое дезертирство из их рядов. Чтобы не допустить этого, следовало совершить нечто такое, что уничтожило бы всякую надежду договориться по-хорошему. В руках наемников все еще находились бывший управитель Лилибея Гискон и сотня-другая воинов, вместе с ним прибывших в Сикку для ведения переговоров с мятежниками. Галльский предводитель Автарит, свободно говоривший по-пунийски, принялся обрабатывать солдат, подговаривая их казнить Гискона и весь его отряд мучительной казнью. Несколько здравомыслящих голосов, призывавших к милосердию, без следа потонули в общих трусливых воплях. Гискона и его товарищей казнили.

Весть об их гибели привела Карфаген в страшное волнение. Как водится, несчастья посыпались на город одно за другим. В Сардинии взбунтовалась тамошняя наемная армия, захватившая власть над островом. Как мы вскоре увидим, удерживали они ее недолго, однако именно их восстание стало первым звеном в цепочке, завершившейся утратой Карфагеном Сардинии. Утика и Бизерта, до сих пор хранившие верность метрополии, вдруг переметнулись к врагу. В довершение всех бед погиб застигнутый бурей в море крупный караван с продовольствием и оружием, шедший из Эмпорий, то есть из мелких факторий, подвластных Карфагену и расположенных на побережье Малого Сирта.

Карфаген действительно оказался в очень трудном положении, и внешние его враги вполне могли использовать это обстоятельство к своей выгоде. Однако ничего подобного не произошло. Сиракузский тиран Гиерон охотно откликнулся на просьбу карфагенян и помог с продовольствием. Конечно, с 263 года, когда началась сицилийская война, он обещал лояльность Риму, однако, как отмечает Полибий (I, 83, 3), перспектива остаться один на один со слишком могучим покровителем его явно не прельщала. Помогая Карфагену устоять, Гиерон прежде всего заботился о защите собственного царства. Что же касается римлян, то они не предприняли ровным счетом ничего, чтобы добить ослабленного врага, и предпочли ограничиться ролью стороннего наблюдателя, строго соблюдающего условия «договора Лутация». Так, они отвергли предложение жителей Утики, готовых распахнуть перед ними ворота своего города, потому что это означало бы нарушение договора. Точно так же — во всяком случае, в тот момент — они не ответили на призыв мятежников Сардинии, пытавшихся залучить их к себе на остров. Но и по отношению к африканским мятежникам Рим демонстрировал удивительную сдержанность. Правда, был один эпизод, когда Рим слегка «повздорил» с карфагенским правительством. Дело в том, что пунийцы арестовали и бросили в темницу италийских торговцев, доставлявших продукты питания мятежникам. Рим прислал своих эмиссаров, которые и потребовали вернуть пленникам — общим числом около пятисот человек — свободу. Карфаген уступил, но лишь в обмен на собственных военнопленных, захваченных Римом в ходе сицилийской кампании (Полибий, I, 83, 5–8). Впоследствии Рим спокойно закрыл глаза на то, как Карфаген вербовал себе наемников в Италии, хотя это явно противоречило условиям договора Лутация (Аппиан, «Libyca», 5). Мы уже видели, что именно это наспех набранное войско позволило Ганнону дать первый отпор мятежникам. Мало того, римский сенат не чинил никаких препятствий купцам, снабжавшим Карфаген всем необходимым, в то же время категорически запрещая им предлагать свои товары бунтовщикам. Приходится констатировать, что римских патрициев и карфагенскую аристократию, заседавшую в Совете старейшин, связывало чувство настоящей, искренней солидарности, как это уже отмечалось историками (G. Picard, 1967, р. 72). Несмотря на соперничество между обоими городами, и тут и там прекрасно понимали: угроза, которую несли Карфагену мятежники, касалась не только его, но имела международный характер. Бунт — штука заразная, и в Риме успели в этом убедиться в 265 году, когда на завершающем этапе покорения Южной Этрурии пришлось подавлять восстание рабов города Вольсинии (ныне Больсена).

Отстранение Ганнона

Стремясь как можно скорее покончить с мятежными наемниками, Гамилькар решил удвоить свои силы и предложил Ганнону объединить обе армии в одну. Однако взаимная антипатия обоих полководцев достигла к этому времени такой остроты, что в дело вмешалось общественное мнение. Карфагеняне постановили, что один из военачальников должен будет уйти, а право выбора единственного командующего армией предоставили самим солдатам. Формулировка, используемая Полибием (I, 82, 5), позволяет предположить, что такое решение, важнейшие последствия которого не замедлили сказаться, было принято народным собранием. Этот эпизод подтверждает усиление политической роли народного собрания в описываемую эпоху. Мимо него не прошел и Полибий, увидевший в этом явлении пагубное отклонение от конституции в том виде, какой известен нам благодаря Аристотелю (М. Sznycer, 1978, pp. 581–583; S. Lancel, 1992, pp. 134–136). Как бы там ни было, Ганнона из армии убрали, а в помощники Гамилькару назначили Ганнибала еще одного полководца, которого не следует путать с сыном Гамилькара, в ту пору еще ребенка. Этот Ганнибал приходился сыном другому Гамилькару — снова перед нами обилие тезок, способное заморочить голову современному историку, — которого иногда называли Гамилькаром Паропосским по имени сицилийского города, под которым он отличился в годы Первой Пунической войны (261–255). Впрочем, кажется установленным, что решение о назначении заместителем Гамилькара этого самого Ганнибала принимала не армия, а опять-таки народное собрание, состоящее из граждан (politai), во всяком случае, именно это утверждает Полибий (I, 82, 12).

Видя, в каком трудном положении оказался Карфаген, Матос и Спендий настолько осмелели, что вознамерились осадить сам город. Именно об осаде пишет Полибий (poliorkein auten ten Karchedona) (I, 82, 11), прекрасно разбиравшийся в тонкостях военного искусства, и у нас нет оснований ему не доверять. Гораздо больше нас занимает другой вопрос. Мы, к сожалению, не знаем, существовала ли уже к тому времени мощная тройная линия обороны, описанная Аппианом, которая защищала перешеек, на котором стоял город (S. Lancel, 1992, pp. 434–438). А Полибий имел возможность лично убедиться в ее эффективности, когда в 147–146 годах прибыл сюда вместе с войсками Сципиона Эмилиана и непосредственно наблюдал за штурмом осажденного города. Карфаген долго оборонялся, хотя нападавшие римляне имели в своем распоряжении не только огромные военные силы, но и мощные осадные орудия. Можно вслед за Стефаном Гзелем предположить, что эта линия укреплений как раз и появилась во время войны с наемниками, когда городу грозила серьезная опасность. Но и до этого Карфаген имел защиту в виде крепостного вала (teichos). В самом начале восстания, когда Матос захватил Тунет и осадил Утику, его солдаты время от времени подбирались к самым городским стенам, наводя ужас на его обитателей (Полибий, I, 73, 7). Впрочем, ни тогда, ни позже наемники так и не решились на штурм Карфагена. Перетянув на свою сторону Утику и отрезав таким образом перешеек от континента на северо-западе, мятежники предпочли перерубить все связи города с остальной территорией страны и надеялись вынудить его к капитуляции.

Ущелье Пилы

Но план удушения Карфагена так и не осуществился, во-первых, потому что город сумел наладить снабжение с моря, а во-вторых, потому что в командовании его армией наконец-то воцарилось согласие. После того как Гамилькару удалось вклиниться между передовыми отрядами мятежников, сосредоточенными возле городских стен, и их обозами, обрекая первых на голод, ситуация стала диаметрально противоположной. Из осаждающих наемники превратились в осажденных и думали теперь только о том, как бы поскорее убраться подальше от Карфагена. Война вступила в свою завершающую стадию, стремительно приближающуюся к развязке. Матос и Спендий привлекли на свою сторону ливийского вождя Зарзаса и с его помощью сколотили весьма значительную армию. Полибий (I, 84, 3) оценивает ее численность в 50 тысяч человек, но, скорее всего, он завысил эту цифру, желая преувеличить заслуги Гамилькара, которым он искренне восхищался и сравнивал карфагенского полководца с умелым игроком в триктрак — мы сегодня сравнили бы его с блестящим шахматистом. Мятежники использовали привычную для себя тактику, ранее доказавшую свою эффективность: они двигались параллельно войскам Гамилькара, вступая с ними в мелкие стычки, но старательно избегая широких равнин, где они оказались бы беззащитными перед слонами и конницей Нараваса. Из рассказа Полибия мы узнаем, что обе армии постепенно перемещались к югу, время от времени схватываясь в небольших сражениях, победа в которых чаще всего доставалась опытному и умелому Гамилькару, пока не достигли гористого района, где берут начало отроги мыса Бон. И здесь Гамилькару удалось заманить основные силы противника — около 40 тысяч человек — в ущелье или теснину, которую, согласно Полибию (I, 85, 7), «из-за сходства с известным инструментом именовали Пилой». Флобер предпочел воспользоваться названием если не более благородного, то уж наверняка более опасного орудия и обозначил в своем романе это место как «ущелье Топора». Разумеется, ученые попытались отыскать этот зубчатый гребень и, опираясь на скудные топографические приметы, сообщаемые греческим историком, назвать точные координаты «арены», на которой разыгрался последний акт этой драмы. С одной стороны, окружающие горы должны быть достаточно высокими, чтобы послужить ловушкой, с другой — внутри «чаши» должна располагаться плоская площадка, достаточно просторная для того, чтобы там могли развернуться несколько десятков тысяч воинов, а главное, слоны, которые и решили исход боя. Один из крупнейших немецких историков, специализирующийся на географической идентификации мест античных сражений, считает, что разыскал ущелье Пилы неподалеку от залива Хаммамет, где кружевные гребни горы Эль-Джедиди и горы Менцель (Atlas Arch. Tun., f. XXXVI) действительно образуют нечто вроде воронки, в которой вполне могли быть заперты отряды наемников (G. Veith, 1912, р. 550). Но, к сожалению, в этом древнем североафриканском гористом краю остроконечные гребни встречаются едва ли не на каждом шагу, а предлагаемая немецким специалистом точка расположена слишком близко к морю, чтобы полностью удовлетворить всем известным требованиям.

Так или иначе, но ловушка за мятежниками захлопнулась. Вскоре у них кончились съестные припасы, и им пришлось пустить в пищу вначале пленных, а потом и своих рабов. Предводители бунта Спендий, галл Автарит и ливиец Зарзас поняли, что выхода у них нет, и вступили с Гамилькаром в переговоры. В карфагенский лагерь отправились эта троица и еще семь воинов, всего десять человек. Гамилькар продиктовал условия: он берет в плен ровно десять человек, а остальных, разоружив, отпускает на все четыре стороны. Мятежники эти условия приняли, и тогда Гамилькар уточнил, что под пленными он разумел именно десятерых «парламентариев». О, пунийская верность! [23] Разумеется, карфагенский полководец заранее предвидел, что произойдет, и не ошибся. При вести о том, что их главари в руках врага, африканские солдаты, которым, как утверждает Полибий (I, 85, 6), никто не потрудился разъяснить условий договора, решили, что их предали, и схватились за оружие. Гамилькар затоптал их своими слонами.

Развязка

Между тем Матос все еще удерживал Тунет. Вместе со своим помощником Ганнибалом карфагенский полководец обложил город с двух сторон, причем Ганнибал занял подходы к Тунету, ведущие из Карфагена (возможно, расположившись на холмах, которые в сегодняшнем Тунисе превратились в квартал Бельведер), а сам Гамилькар подошел к нему с юга. На открытом пространстве, хорошо видном с городских стен, устроили показательную казнь: Спендия и остальных пленников, захваченных в ущелье Пилы, прогнали по дороге и распяли на виду у всех. Полибий, склонный за любыми событиями видеть «руку» Тюхе [24], писал в этой связи, что «Фортуна словно нарочно давала каждому из соперников возможность подвергнуть друг друга самым жестоким мучениям» (I, 86, 7). В самом деле, Матос, улучив удобный момент, неожиданно напал на потерявшего бдительность Ганнибала, а затем, сняв с креста тело Спендия, распял на нем же незадачливого пунийского командира.

Мы помним, что Ганнибал стал заместителем Гамилькара по решению народного собрания после того, как солдаты потребовали убрать от них Ганнона. Не исключено, что к этому времени в Карфагене, как предполагает Г. Пикар (G. Picard, 1967, pp. 73–74), произошло новое усиление олигархической группировки, временно утратившей влияние, и комиссия из 30 человек, созданная при Совете старейшин (карфагенском сенате), воспользовалась этим обстоятельством, чтобы помирить Гамилькара с Ганноном и заставить их действовать сообща. Полибий (I, 87, 3) считал эту комиссию временным органом, тем не менее в 203 году, незадолго до битвы при Заме, Совет Тридцати снова заявил о себе (Тит Ливий, XXX, 16, 3), так что можно предположить, что он действовал более или менее постоянно. Итак, прикрываясь лозунгом «национального единства», карфагенскому сенату удалось вернуть вечного Ганнона из политического небытия. На протяжении следующих 35 лет, как мы убедимся, он неизменно будет возглавлять «антибаркидскую» фракцию в сенате.

После примирения обоих карфагенских полководцев, успевших изрядно потрепать силы Матосу в многочисленных мелких стычках, последний решился дать решающее сражение. Где именно оно разыгралось, мы не знаем, возможно, неподалеку от города Малый Лептис (ныне Лемта, на побережье тунисского Сахеля); зато знаем наверняка, что Матос его проиграл и попал в плен. Флобер ничуть не погрешил против исторической правды, когда описал кровавый «парад», состоявшийся на улицах Карфагена и знаменовавший собой финал этого своеобразного соревнования, в котором каждый из участников стремился переплюнуть другого в жестокости [25]. Правда, от автора «Саламбо» ускользнул тот факт (впрочем, он об этом и не думал), что главные действующие лица триумфального шествия — «крестного пути» для Матоса — были neoi [26] города, предки тех juvenes [27], которые до самого конца Римской империи продолжали приносить человеческие жертвы [28] (Cl. Lepelley, 1980).

Казнь Матоса и его сподвижников своими картинными мучениями символизировала реванш, который одержал карфагенский полководец над своими на минуту освободившимися африканскими подданными. После этого, сообщает Полибий, вся Африка покорилась Карфагену. Последними волю к сопротивлению демонстрировали Гиппон-Акра (ныне Бизерта) и Утика, не слишком рассчитывавшие, что победитель проявит к ним милость, но и они в конце концов сдались, первый — Ганнону, вторая — Гамилькару. Сведения, которыми мы располагаем о дальнейшей судьбе этих двух городов и их взаимоотношениях с метрополией во время войны Ганнибала, позволяют думать, что условия их капитуляции отнюдь не носили характера драконовских. Жизнь, таким образом, постепенно возвращалась в привычное русло, хотя и не сразу. Наравас со своей конницей, как мы помним, оказал Гамилькару неоценимую услугу, однако прочие нумидийские племена, напротив, приняли сторону восставших наемников. Именно так поступили микатаны — плохо изученная народность, иногда отождествляемая с мукситанами, тесно связанными с историей Карфагена (S. Lancel, 1992, р. 280), — о которых нам известно лишь со слов Диодора (XXVI, 33), утверждающего, что по окончании «ливийской войны» они понесли заслуженное наказание. В это же время и другие нумидийские племена испытали на себе последствия совместного удара, нанесенного Ганноном и Гамилькаром (Аппиан, «Иберика», 4). По некоторым источникам, Гамилькар успешно использовал создавшееся положение, чтобы не только восстановить мир на всей африканской территории, но и расширить карфагенские владения (Аппиан, «История Ганнибала», 2; Корнелий Непот, «Гамилькар», II, 5). До каких пределов простиралась эта экспансия, нам неизвестно, однако не подлежит сомнению, что это была всего лишь территориальная компенсация. Дело в том, что восстание наемников — напомним, что шел 237 год до н. э. — привело к потере Карфагеном земли, больше трех столетий находившейся под его влиянием и даже под его властью.

Утрата Сардинии

Угроза нависла над пунийской Сардинией, очевидно, начиная с 239 года, когда Гамилькару, загнанному в угол Спендием и Автаритом, пришлось обратиться за помощью к Нараве. Наемная армия, стоявшая в Сардинии, прослышав о первых успехах в Африке своих братьев по оружию, взбунтовалась против карфагенян, находившихся на острове. Солдаты загнали в цитадель своего собственного командира — беотарха по имени Бостар, а затем убили его и всех его соотечественников. Сообщая об этом, Полибий (I, 79, 2), к сожалению, не указывает, о каком именно акрополе шла речь. Из Карфагена для подавления бунта выступил с войском полководец — еще один из бесчисленных пунийских Ганнонов, — которого постигла не менее печальная участь, поскольку по прибытии в Сардинию его воины в свою очередь взбунтовались. Если верить Полибию, который излагает этот эпизод почти скороговоркой, наемники довольно скоро захватили в свои руки весь остров и хозяйничали на нем, пока враждебно настроенное коренное население не вынудило их бежать в Италию. Что касается Рима, если первый призыв мятежников он пропустил мимо ушей, то на сей раз его реакция была иной.

Чем объяснить резкий поворот в политике римского сената? Почему от строгого соблюдения условий подписанного в 241 году «мира Лутация», в котором Сардиния даже не упоминалась, он совершил скачок к применению грубой силы? Разумеется, сыграло свою роль важное стратегическое значение острова. Достаточно бросить взгляд на карту, чтобы понять: Риму вряд ли нравился вытянутый в длину вражеский «корабль», бросивший свой якорь близ его западного побережья. Но тогда почему пункт, касающийся Сардинии, не включили в условия договора 241 года? Скорее всего, в Риме считали, что Сардиния, после аннексии сицилийских владений оказавшаяся отрезанной от пунической метрополии, вскоре сама упадет им в руки, словно созревший плод. Действительно, в 238 году, когда наемники покинули остров, римские сенаторы решили, что он стал «бесхозным». Это объяснение несомненно лучше, чем то, о котором упоминает Полибий, правда, сам он его отвергает (III, 28, 3); в данном случае он только излагает точку зрения, бытовавшую в римской историографии, согласно которой захват Сардинии явился ответом Карфагену, захватившему в разгар войны с наемниками италийских торговцев в плен. Есть и еще одно соображение, принадлежащее Г. Пикару (1967, 74–76). Вполне возможно, что Рим испытывал весьма серьезное беспокойство в связи с резким возвышением Гамилькара Барки в ущерб Ганнону и возглавляемой им партии олигархов, а потому не мог отказать себе в удовольствии нанести болезненный удар по престижу героя Сицилии.

По всей видимости, к концу зимы 238/37 года (относительно хронологических разноголосий источников см. F. W. Walbank, 1957, pp. 149–150; W. Huss, 1985, p. 267) римский сенат уже снарядил экспедицию для высадки в Сардинии. Карфаген отреагировал немедленно, прислав в Рим посольство с поручением заявить о своих правах на остров. В ответ на свои претензии послы услышали, что любая попытка карфагенян проникнуть в Сардинию будет расценена как враждебные действия против Рима, за которыми последует объявление войны (Полибий, I, 88, 10–11; III, 10, 1–2). И Карфаген, ослабленный более чем трехлетней войной с наемниками, смирился с утратой Сардинии; туда прибыл консул Тиберий Семпроний Гракх, заодно прихвативший и Корсику. Мало того, Карфаген согласился выплатить дополнительную контрибуцию в размере 1200 талантов, для чего к договору 241 года добавили несколько новых статей (Полибий, III, 27, 7). Греческий историк, обычно вполне сочувственно расценивающий все решения римского сената, подверг резкой критике этот «аншлюс», назвав его «второй и самой главной причиной» Второй Пунической войны (III, 10, 4). Первой, как мы помним, он считал личную неприязнь Гамилькара к римлянам. И в самом деле, бесцеремонная аннексия Сардинии заложила новый виток застарелой вражды между Римом и Карфагеном, вдребезги разбив лелеемую Ганноном и его единомышленниками, а может быть, кое-кем и в Риме, мечту о мирном сосуществовании обеих республик, разделенных Сицилийским проливом.

Глава II. Испанский период

Читатель, немного утомленный первой частью нашего повествования, насыщенной таким количеством событий, по большей мере кровавых, возможно, согласится чуть замедлить бег, дабы перевести дух, прежде чем мы последуем за Гамилькаром в Испанию, откуда нам, уже вместе с Ганнибалом, предстоит двинуться еще дальше — в Галлию и Италию. Мы воспользуемся этой краткой остановкой и попробуем уточнить, как складывалась обстановка на внутриполитической арене Карфагена к тому моменту, когда глава клана Баркидов отправился в Испанию в качестве — беспрецедентный случай в истории государства! — «проконсула». Заодно окинем беглым взглядом и источники, главным образом письменные, которые и послужили базой к созданию настоящей «эпопеи».

Всякий, кто соберется писать историю этой эпохи, должен помнить, что все свои «карты» ему придется выложить на стол сразу и немедленно. «Козырным тузом» будет, бесспорно, Полибий, которого мы уже неоднократно цитировали. Историк, отвергающий его свидетельства под тем предлогом, что их зачастую нечем проверить, может сразу же «закрывать лавочку». Латинская поговорка «testis unus, testis nullus» [29] в данном случае совершенно не годится, тем более что мы не в суде. К тому же, на наше счастье, наш «единственный очевидец» — отличный попутчик, способный сделать совместное путешествие захватывающе интересным.

Полибий родился в самом конце III века в Мегалополе, на Пелопоннесе, в богатой аркадской семье, связанной родственными узами с Филопеменом [30] — последним героем угасающей Греции. Греки, зажатые со всех сторон, словно тисками, македонским милитаризмом и римским империализмом, переживали тогда трудные времена. Особенно нелегко приходилось людям, облеченным той или иной должностью, таким, как Полибий и подобные ему, кто всеми силами стремился сохранить хотя бы политическую независимость своей родины от Рима. Так, в 170 году Ахейский союз облек историка обязанностью гиппарха — начальника конницы. Поражение Персея при Пидне в 168 году [31] и окончательный крах македонской державы сопровождались устрашающей «чисткой» Ахейского союза. Тысяча ахейских граждан в качестве заложников была отправлена в Италию. В их числе оказался и Полибий. Но ему повезло. Как позже рассказал он сам (XXXI, 23, 4), ему удалось привлечь к себе внимание молодого Сципиона Эмилиана и стать в свои 35 лет советником, наставником и другом последнего. Тесное знакомство с правящей элитой римского общества, поездки в Испанию, Галлию и Африку (J.-M. Andre, M.-F. Baslez, 1993, pp. 46–47), где в 151 году он встречался с Масиниссой, наконец, личное присутствие в 147–146 годах под Карфагеном, на завершающей стадии осады города, наполнили эти два десятилетия его жизни бесценным опытом. Исследователи не раз справедливо отмечали его «этнографическую любознательность» (A. Momigliano, 1979, р. 40), но не менее страстно влекла его и география. Он даже предпринял своего рода «кругосветное путешествие» по следам Ганнона и летом 146 года объехал все побережье нынешнего Марокко и Мавритании (J. Desanges, 1978, pp. 121–147). Он осмотрел все места боев, разговаривал с оставшимися в живых их участниками и очевидцами (в частности, в Альпах: III, 48, 12), держал в руках важнейшие документы, например, бронзовую табличку с мыса Лациний (ныне Капо делле Колонне) в Южной Италии, и, приводя данные о численности войск Ганнибала, предпочитал пользоваться именно этими сведениями, а не повторять сказанное другими историками (III, 33, 18). Имея доступ к римским архивам, в том числе к текстам целой серии римско-карфагенских договоров (III, 22–27), Полибий вместе с тем не пренебрегал и сочинениями предшественников, писавших историю своего времени. Так, повествуя о Первой Пунической войне, он пользовался трудами Филина Агригентского, по всей видимости, непосредственно наблюдавшего за развитием событий и державшего сторону карфагенян, а также Фабия Пиктора, который писал по-гречески, но, конечно, смотрел на вещи глазами римлянина. К Фабию Пиктору Полибий обращался также и при освещении Второй Пунической войны, сопоставляя его точку зрения с рассказом лакедемонянина Сосила, находившегося в лагере Ганнибала (и учившего полководца греческому языку и литературе), и еще одного грека, Силена, уроженца сицилийского города Кале Акте, также входившего в окружение карфагенского главнокомандующего (Корнелий Непот, «Ганнибал», 13, 3).

Полибий, который имел чрезвычайно высокое мнение о предназначении историка, в первую очередь стремился к установлению «этиологии» событий. Как мы вскоре убедимся, он упорно доискивался глубинных причин Второй Пунической войны, проводя четкое различие между истинной каузальностью (aitia), предлогами (prophaseis) и внешним поводом (archai). Попав в Рим в качестве политического узника, он неожиданно получил здесь широчайшие возможности для расцвета своей личности, практически начал вторую жизнь и не мог не поддаться римскому обаянию, считая ключом к римским победам и завоеваниям римскую государственную систему и римскую форму правления (P. Pedech, 1964, pp. 303–330; J.-L. Ferrary, 1988, pp. 265–272).

Примечательно, что второй «великий свидетель» для нашей истории — Тит Ливий, современник Августа, само имя которого на заре нашей эры символизировало римское могущество. Как и Полибий, Тит Ливий оставил нам подробный рассказ о Второй Пунической войне, вошедший в его знаменитую третью «декаду». Благодаря исключительному интересу, который проявляли потомки к Ганнибалу, эта часть сочинения Тита Ливия дошла до нас в своем полном и неискаженном виде. Школяры эпохи классицизма поколение за поколением склонялись над пожелтевшим от времени пергаментом, больше похожим от долгого употребления на старую слоновую кость. Европейская гуманистическая традиция сделала из «Истории» Тита Ливия любимое детище переводчиков и комментаторов, постепенно приучив читателя чувствовать себя в пространстве его текстов удобно и комфортно, почти как у себя дома. Но подобная фамильярность не просто обманчива, она еще и опасна, потому что подспудно заставляет относиться к выводам автора чуть ли не как к откровениям Священного Писания. Блестящий стиль, умелое использование драматических эффектов и красота ораторских приемов серьезно заставляют забыть, что текст Тита Ливия следует воспринимать с осторожностью и он нуждается в своего рода дешифровке с учетом явной проримской ориентации падуанского историка. Как и к Саллюстию, к Титу Ливию вполне применима отрезвляющая формулировка, предложенная сэром Рональдом Саймом: «Historians are selective, dramatic, impressionistic» [32]. К тому же Тит Ливий не обладал поразительной любознательностью своего греческого предшественника и никакого «расследования на месте» не предпринимал. Справедливости ради отметим, что спустя 200 лет после событий изучение реальной обстановки, конечно, выглядело проблематичным. Вот почему сопоставление обеих историй почти на всем протяжении повествования (рассказ Полибия о войне с Ганнибалом дошел полностью до самой битвы при Каннах, в 216 году) и их сравнительный анализ крайне редко оборачиваются в пользу латинского автора. Курс, которым следуют оба автора, часто сливается в единую линию, а очевидных совпадений так много, что на ум порой приходит мысль о прямой «кальке». Один из примеров — описание перехода армии Ганнибала через Альпы (Полибий, III, 54, 4-55; Тит Ливий, XXI, 35, 10–37). Оба текста перекликаются столь явно, даже в деталях (правда, только Тит Ливий туманно намекает на использование солдатами уксуса), что многие весьма авторитетные ученые пришли к выводу о прямых заимствованиях, чтоб не сказать «списывании» отдельных кусков римлянином у грека (P. Jal, 1988, pp. XVI–XVII). Между тем не исключено, что Полибий и Тит Ливий просто пользовались общим источником, которым мог быть, например, Фабий Пиктор. Дело в том, что при всем обилии у обоих историков общих мест не меньше у них и расхождений. Раз уж мы заговорили о переходе через Альпы, сошлемся снова на тот же пример и напомним, что маршрут, каким двигалось войско Ганнибала, указан у историков совершенно по-разному.

Естественно, Тит Ливий пользовался и другими источниками, часть из которых он назвал сам. Это Г. Ацилий, Клавдий Квадригарий, Валерий Антиат, но главным образом Целий Антипатр, который написал в конце II века до н. э. историю Второй Пунической войны в семи книгах, к несчастью, утраченных. От его труда остались лишь разрозненные фрагменты (membra desiecta), известные из цитат, особенно у Цицерона. Гибель «Истории» Целия Антипатра тем более достойна сожаления, что ее автор, судя по всему, широко использовал сочинения историографа Ганнибала Силена, к которому обращался также и Полибий.

[23] «Пунийская верность» — ироническое выражение, бытовавшее в Древнем мире и означающее вопиющее вероломство. Ибо соседи пунийцев, греки и римляне, считали их клятвопреступниками.

[24] Тюхе — то же, что римская Фортуна, богиня судьбы.

[25] Полибий пишет: «В заключение войско в триумфальном шествии через город подвергло Матоса и его сообщников всевозможным истязаниям. Почти три года и четыре месяца вели войну наемники с карфагенянами, из всех известных нам в истории войн самую жестокую и исполненную злодеяний» (Polyb., 1, 88, 6–8). Флобер на основании этих слов создает ужасную картину последнего пути Матоса.

[26] Молодежь (греч.).

[27] Юноши (лат.).

[28] В Карфагене ежегодно сжигали живым одного человека в жертву богу; убивали в его честь военнопленных. Кроме того, каждая семья должна была отдать богу первенца, младенца мужского пола. Их сжигали в полой медной статуе Баала, стоявшей на главной площади. В дни общественных бедствий сжигали разом сотню детей. Этот обычай уже был забыт в метрополии Карфагена Тире, но пунийцы за него твердо держались. Римлянам этот обряд казался преступлением и, когда территория Карфагена стала римской провинцией, он был запрещен. Тем не менее пунийцы до самого конца Империи продолжали тайно сжигать детей.

[29] Один свидетель — не свидетель (лат.).

[30] Знаменитый стратег Ахейского союза.

[31] Речь идет о Третьей Македонской войне (171–168 гг. до н. э.). Ее начал Персей, сын Филиппа, действующего в дальнейшем на страницах этой книги. В 168 г. Персей был разбит консулом Эмилием Павлом при Пидне. Македония по условию договора не теряла самостоятельность, но разделялась на четыре независимые республики, поставленные под внешнеполитический контроль Рима. Ахейский союз, который, по мнению римлян, вел себя двусмысленно, должен был отослать в Италию тысячу влиятельных граждан.

[32] Историки освещают события избирательно, драматизируют их и стремятся произвести впечатление (англ.).