Ганнибал: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Понимал ли Ганнибал, сколь ужасное впечатление произвела эта трагическая развязка на население италийских и греческих городов, на людей, которых он только-только начал склонять к вере, что вся история этого края еще может потечь по другому руслу? Разумеется, понимал, однако менять в своих действиях ничего не собирался. После своей римской эскапады он двинулся прямо к Бруттию, на воссоединение с Магоном Самнитом. По всей Апулии дружественные ему города сдавались один за другим. В 210 году Рим овладел сначала Арпами, затем Салапией. В 209-м падет и Тарент, лишая Карфаген последней надежды добиться господства в территориальных водах этого региона. И Ганнибал, который еще недавно царствовал от имени Карфагена во всей Южной Италии, постепенно оказался пленником, запертым в Калабрии.

Глава VI. Поражение

В относительно узких границах Средиземноморья, существовавшего в конце III века до н. э. в условиях культурного симбиоза, Вторая Пуническая война — она же «война с Ганнибалом» — стала первой в истории человечества мировой войной. Прокатившись по Испании, югу Галлии, Северной Италии, она охватила Центральную Италию и перекинулась в Южную. Не остались в стороне и Сардиния с Сицилией. С вступлением в войну Филиппа Македонского конфликт вышел и за рамки западного бассейна Средиземноморья. В 215 году М. Валерий Левин привел флот в составе 50 кораблей к побережью Брундизия, помешав тем самым Филиппу выполнить данное Ганнибалу обещание и высадиться в Италии. Тем не менее Филипп открыл фронт в Иллирии, на северо-западном побережье континентальной Греции. Говоря точнее, Левин, заключивший осенью 212 года союз с этолийцами — злейшими врагами Филиппа, «запер» в Греции царя Македонии. Ход военных операций в Иллирии и Греции наиболее ярко показал, в чем заключалась основная слабость карфагенской стороны.

Если бы достаточно мощному карфагенскому флоту удалось отрезать Левина от своих, он без труда расправился бы с римской эскадрой и тем самым создал бы условия для переброски македонских войск в Южную Италию. Но выше мы уже рассказали, что наварх Бомилькар, командовавший карфагенским флотом в сицилийских водах, уклонился от сражения перед Сиракузами. Несколько позже, в 211–210 годах, тот же флотоводец, посланный на осаду Тарента, ограничится пассивным «стоянием» и не предпримет никаких усилий для взятия города. С этого времени становится очевидной та решающая роль, которую в конечном поражении Карфагена сыграла несостоятельность его флота (Е. De Saint-Denis, 1976, pp. 80–84). Позволяя конфликту растечься вширь и в то же самое время мирясь с безусловным господством Рима на море, его соперник лишил себя главного козыря. В результате ему пришлось сражаться сразу на нескольких фронтах, распыляя свои силы.

Военные действия в Испании до гибели П. и Гн. Сципионов (216–211 годы)

Слаженные действия обоих Сципионов к югу от Эбро уже к концу 217 года дали ясно понять Гасдрубалу всю шаткость его позиций в завоеванной и оставленной на его попечение Испании. Весной 216 года к нему прибыли первые подкрепления — четыре тысячи пехотинцев и пять сотен всадников, с помощью которых он сумел подавить восстание тартессийцев, тем более неожиданное, что этот народ уже давно покорился Карфагену (Тит Ливий, XXIII, 26–27). Правда, новейшими историками выдвигалось предположение (Н. Н. Scullard, 1930, р. 47), что Тит Ливий, слабо разбиравшийся в испанских реалиях, спутал их с турдетанами. Как бы там ни было, быстро распространившаяся по полуострову весть о том, что Гасдрубал получил из Карфагена приказ двигаться со своим войском в Италию, вызвала новые волнения среди местного населения, заставив кое-кого склониться к союзу с Римом. Гасдрубал вовремя доложил об этой опасности карфагенскому сенату, однако последний решил не менять раз избранной стратегии: брату Ганнибала было приказано готовиться к походу в Италию, а на его место в Испании получил назначение военачальник по имени Гимилькон, которого снабдили собственным войском и флотом. П. и Гн. Сципионы, сравнив потенциальную угрозу, исходившую от обоих полководцев, сделали правильный выбор и бросили все силы на то, чтобы не пропустить Гасдрубала через Эбро. Решающая схватка разыгралась осенью 216 года. Если верить Титу Ливию (XXIII, 29, 6-13), карфагенянина серьезно подвели испанские пехотинцы, которых он поставил в центре боевого строя. Эти люди по-своему мудро рассудили, что им гораздо выгоднее уступить в Испании, чем, победив, отправляться в какую-то неведомую Италию. Несмотря на решительные действия флангов — карфагенского и африканского, Гасдрубал, не поддержанный конницей, эту битву проиграл, понеся тяжелые потери и утратив надежду пробиться в Италию со своим изрядно поредевшим войском. Зато братья Сципионы могли в 216 году рапортовать в Рим, еще не успевший оплакать всех погибших при Каннах, что со стороны Испании никакая опасность пока не грозит. Мало того, войска и флот под командованием Магона, первоначально предназначавшиеся в помощь Ганнибалу, теперь по решению карфагенского сената подлежали срочной переброске в Испанию (Тит Ливий, XXIII, 32, 11).

Согласно Титу Ливию, который в этом вопросе остается нашим единственным источником, несмотря на подкрепления, дела на Иберийском полуострове в период с 215 по 212 год шли для карфагенян все хуже и хуже. Правда, хронологические границы, сообщаемые римским историком, вызывают у специалистов серьезные сомнения, а его топографические указания грешат неточностью. Так, Тит Ливий рассказывает о двух попытках карфагенян отбить город Илитургис, предположительно располагавшийся в Андалусии, в районе современного Хаэна, предпринятых в 215 и 214 годах; обе оказались тщетными и сопровождались крупными потерями со стороны пунийцев (XXIII, 49, 5-11; XXIV 42, 8-10). Ученые подозревают, что за этим двукратным штурмом одного и того же города на самом деле кроется повествовательный повтор (G. De Sanctis, 1917, p. 247, прим. 76). Возможно, что в 214 году, как и пишет Тит Ливий, римлянам покорился Кастулон, находившийся в верхней Андалусии, близ нынешнего Линареса. Должно быть, пунийцы горько переживали его утрату, ведь город с давних пор считался надежным карфагенским союзником. Если читатель помнит, отсюда родом была и испанская супруга Ганнибала Имилька. Падуанский историк относит к этому же 214 году захват Сагунта, с которого, собственно говоря, и началась в 219 году война. И вот римляне смогли наконец отплатить Карфагену за перенесенное унижение. Однако тут же Тит Ливий добавляет (XXIV, 42, 9), что город пробыл под властью врага семь с лишним лет. Но это означает, что римляне повторно завладели Сагунтом не в 214-м, а в 212 году.

П. Корнелий Сципион к этому времени уже шестой год находился в Испании в качестве проконсула и с помощью брата Гнея не спеша, но методично «отгрызал» у карфагенян все новые и новые иберийские территории. Теперь ему противостояли сразу три карфагенских полководца: два брата Ганнибала, Гасдрубал и Магон, и еще один Гасдрубал, сын Гискона. Последнему предстоит провести в Испании около десяти лет, а затем продолжить ратные подвиги в Африке. К концу 212 года он вместе со своим войском влился в войско Магона, младшего брата Ганнибала. Сципионы решились разделить свою армию, которая с учетом 20 тысяч недавно навербованных кельтиберов представляла собой могучую силу. Две трети войска забрал Публий, намеревавшийся схватиться с объединенным войском Магона и Гасдрубала, сына Гискона; оставшуюся треть, включавшую кельтиберские отряды, Гней повел против Гасдрубала Барки (Тит Ливий, XXV, 32, 1–8).

Первым в поход выступил Публий Сципион, и случилось это в начале 211 года. По всей вероятности, он двинулся к югу и дошел до Кастулона (Аппиан, «Ибер.», 16), когда на него налетел отряд нумидийской конницы под водительством молодого командира, в первый раз принявшего непосредственное участие в римско-пунийском конфликте. Забегая вперед, скажем, что этого юношу ждали долгая жизнь и блестящее будущее. Правда, Тит Ливий ошибается, утверждая, что Масиниссе — а речь именно о нем — едва исполнилось тогда 17 лет. На самом деле ему было лет 25. По приказу своего отца Гайи, царствовавшего над нумидийским племенем массилиев, он уже успел повоевать и притом весьма успешно с еще одним нумидийским царьком, Сифаксом, который посмел направить свою армию, прошедшую обучение у римского инструктора, против карфагенян (Тит Ливий, XXIV, 48–49). Публий Сципион, видя, что его окружили всадники Масиниссы и зная, что к нумидийцу на подмогу движется во главе семи с половиной тысяч свессетан Индибилис, решил прорваться из окружения. В этой схватке проконсул и сложил свою голову, пронзенный копьем. У его брата Гнея дела в это время шли тоже не блестяще. Союзники-кельтиберы его бросили, и он решить отступить к северу. По пятам за ним гналась нумидийская конница, а следом за ней наступала объединенная армия всех трех карфагенских полководцев. В конце концов они загнали войско Гнея Сципиона на голый и каменистый холм, лишенный всяких естественных барьеров, и, пользуясь численным преимуществом, окружили его и разбили. Это случилось примерно месяц спустя после гибели Публия. Плиний Старший («Естественная история», III, 9) утверждает, что место, где погиб Гней Сципион, называлось Илорции. Возможно, он имел в виду современное селение Лорки, расположенное километрах в двадцати к северу от Мурсии (Н. Н. Scullard, 1930, pp. 50–51).

Как видим, судьба братьев Сципионов сложилась в Испании трагически. Семь лет они с успехом воевали на этой земле, чтобы погибнуть почти одновременно, да еще в тот момент, когда в самой Италии удача снова начала улыбаться Риму. Римские солдаты очень пострадали после гибели обоих своих полководцев. Отброшенные за Эбро, они первым делом собрались на военные комиции и избрали себе нового полководца, которым против ожиданий стал не ближайший помощник Публия Сципиона Тиберий Фонтей, человек, к слову сказать, достойный во всех отношениях, а римский всадник Луций Марций Септим, обладавший совершенно исключительной харизмой [90]. Он сумел так «завести» все войско, что римские солдаты в скором времени организовали дерзкое нападение на карфагенский лагерь и нанесли врагу жестокий урон (Тит Ливий, XXV, 39). Несколькими неделями позже Луций Марций рапортовал о своих успехах в Рим и, подписывая донесение, именовал себя «пропретором». Сенаторов эта бумага заставила скривиться от досады: они не привыкли, чтобы римские солдаты сами выбирали себе командиров [91], — это вам не Карфаген (Тит Ливий, XXVI, 2, 1–2)! Но в конце концов Луцию Марцию простили его дерзость. В карфагенском лагере он взял богатую добычу, в том числе огромный серебряный щит — у Плиния Старшего превратившийся в золотой («Естественная история», XXXV, 14), — украшенный портретом Гасдрубала Барки и весивший 37 фунтов. В память о победе трофей назвали «щитом Марция» и поместили в храм Капитолия, где он благополучно довисел до 83 года до н. э., когда в храме вспыхнул пожар, уничтоживший реликвию.

Назначение молодого Сципиона на должность командующего испанской армией

Весной 211 года, как мы помним, Капуя сдалась, следовательно, держать вокруг города многочисленное войско сделалось бессмысленным. По приказу сената его командующий претор Г. Клавдий Нерон с несколькими тысячами пеших и тысячей конных воинов погрузился в Путеолах на корабли, высадился в Тарраконе и немедленно двинулся маршем к реке Эбро, чтобы соединиться с силами Тиберия Фонтея и Луция Марция и принять объединенное командование на себя. Вскоре ему повезло. В ущелье, которое местные жители — авсетаны — именовали ущельем Черных Камней, что заставляет предположить, что располагалось оно на южном берегу Эбро (J. F. Lazenby, 1978, р. 132), у него появилась возможность запереть Гасдрубала Барку. Трудно сказать, что заставило Гасдрубала совершить столь рискованную вылазку в пиренейские предгорья, расположенные на землях Каталонии (W. Huss, 1985, р. 375), но факт остается фактом — он попался. Сознавая всю безвыходность своего положения, Гасдрубал якобы пообещал Клавдию Нерону немедленно убраться вон из Испании, если римляне позволят ему без потерь вывести свое войско. Римский военачальник назначил ему точный день вывода войск, но когда этот день наступил, Гасдрубал начал тянуть, прикрываясь какими-то путаными религиозными запретами. В конце концов он дождался, когда выдался особенно туманный день, и попросту скрылся, оставив злополучного претора размышлять о пунийском вероломстве (fraus punica) (Тит Ливий, XXVI, 17).

После захвата Капуи и постепенного вытеснения Ганнибала на юг Италии Рим сосредоточил пристальное внимание на иберийском фронте. Испанской армии требовался полководец, который не только сумел бы оказаться на высоте поставленных перед ним стратегических задач, но и олицетворял бы память об обоих погибших великих военачальниках. Что бы ни утверждал Тит Ливий, слишком часто путающийся в хронологии, представляется более чем вероятным, что Нерону дали дослужить до конца 211 года; во всяком случае, сам он никаких прошений о досрочной отставке не подавал. Так же очевидно, что процедура назначения нового главнокомандующего испанской армией отличалась совершенной исключительностью. Действующие консулы Гн. Фульвий Центимал и П. Сульпиций Гальба созвали комиции по центуриям, представлявшие собой основной электоральный инструмент, и вопреки обычному течению процедуры добились назначения на должность главнокомандующего человека, облеченного всей полнотой власти, соответствующей рангу проконсула. Не менее исключительной оказалась и кандидатура избранника, ибо им стал молодой П. Корнелий Сципион.

Читатель, конечно, помнит, при каких обстоятельствах будущий Сципион Африканский впервые появился на страницах нашего повествования. Тогда, в конце ноября 218 года, юный воин спас своего отца, получившего в битве при Тицине тяжелое ранение и едва не попавшего в плен. Два года спустя юноша, которому едва исполнилось 20 лет, уже занимал должность военного трибуна и, если верить Титу Ливию (XXII, 53), в этом качестве командовал одним из легионов. После разгрома при Каннах он возглавил небольшой отряд оставшихся в живых командиров, таких же молодых, как он сам, и на фоне царивших пораженческих настроений вместе с ними принес клятву ни за что и никогда не изменять интересам Республики. Ни у кого более не оставалось сомнений, комментирует историк, что сама судьба назначила его на роль вождя в этой войне. Таким образом, мы видим совершенно отчетливую попытку создания «задним числом» легенды о «детстве вождя», якобы отмеченного особыми знаками избранничества [92].

Полибий также отдал дань этой «агеографии», хотя и не попался на удочку. Свидетельством этому может служить его рассказ, посвященный избранию его героя курульным эдилом в 213 году. Сципиону было тогда 22 или 23 года, и для достижения столь высокого поста ему suo anno [93], строго говоря, следовало подождать еще хотя бы десяток лет. С другой стороны, в эти суровые годы на полях сражений погибло немало представителей сенаторской знати, а потому на возраст кандидатов смотрели уже не так строго, как раньше. Полибий, которому, как мы помним, покровительствовал Сципион Эмилиан, имел благодаря своему патрону доступ к семейным архивам, из которых и извлек подробную историю избрания будущего Публия Африканского эдилом (X, 4–5). На самом деле, как гласит его рассказ, тот выставил свою кандидатуру исключительно с целью поддержать брата Луция, также претендовавшего на этот высокий пост. Он рассчитывал использовать свою личную популярность, которая, по его мысли, могла помочь и ему, и брату. Действия сыновей полностью одобрила их мать Помпония, велевшая приготовить для сына toga Candida [94]. В отсутствие мужа, сражавшегося в Испании, эта достойная женщина исполняла роль главы семейства, а поддержать сына в его начинании решилась после того, как он пересказал ей свой сон — ему будто бы приснилось, что он избран вместе с братом, возвращается домой и гордая и счастливая мать их обнимает. Полибий добавляет, что лично он этому рассказу про сон не верит, хотя и не отрицает, что выдумка отлично сработала: благодаря ей удалось создать в общественном мнении убежденность в особо доверительных отношениях Сципиона с богами. И, спрашивается, отчего бы существу высшего порядка не использовать себе на пользу легковерие невежественной толпы?

Тит Ливий, со своей стороны, также не преминул отметить чрезвычайную озабоченность Сципиона созданием своего, как мы сказали бы сегодня, «имиджа». Он уделял особое внимание, утверждает римский историк (XXVI, 19, 3–9), впечатлению, которое производил на окружающих, и не предпринимал ни одного важного шага, не проведя нескольких часов в полном одиночестве в Капитолии, неважно, шла ли речь о поступках общественной или личной значимости. Многих римлян эта привычка Сципиона, возможно, напоминавшая царя-чудотворца Нуму, заставляла всерьез верить в его божественное происхождение. Поговаривали даже — кстати сказать, аналогичную историю рассказывали про Александра Великого, — что он появился на свет не без помощи чудовищного змея, которого якобы кто-то видел в постели его матери. Сципион не мешал распространению подобных слухов и всячески поддерживал ореол загадочности, окружавший его персону. Не по годам рассудительный, невероятно внутренне собранный, он предстает перед нами в первую очередь выдающимся манипулятором общественного мнения, умевшим использовать для своих целей все имеющиеся средства. В том, какое влияние этот человек мог оказать на солдат, мы убедимся, перейдя к рассказу о взятии Нового Карфагена.

Взятие нового Карфагена (210 год) [95]

Итак, решением сената во главе испанской армии встал полководец, едва достигший 25-летнего возраста, не имевший за плечами опыта работы ни в качестве консула, ни даже в качестве претора. Фактически это означало, что высшее военное командование доверили рядовому, то есть человеку, чей жизненный путь не успел пока вместить ни одной более или менее значительной управленческой должности. Тит Ливий (XXVI, 18, 5–6) спешит объяснить это беспрецедентное назначение трусостью крупнейших деятелей Республики, которые испугались и не пожелали возложить на себя ответственность, диктуемую столь высоким постом. Но мы, пожалуй, предпочтем точку зрения Моммсена, который предположил, что сенат, особенно фракция, контролируемая Корнелиями, постарался повернуть дело таким образом, чтобы Сципион оказался единственным кандидатом на роль испанского полководца (см. также Н. Н. Scullard, 1951, р. 66) [96]. Как бы там ни было, новый главнокомандующий с флотилией в составе 30 судов вышел из Остии и взял курс на Эмпории. Здесь вместе с ним на берег высадились 10 тысяч солдат пехоты и тысяча всадников. Отсюда Сципион под прикрытием кораблей, двигавшихся вдоль побережья, направился к Тарракону. Во все время обхода союзнических войск и его собственных армейских соединений, обосновавшихся на зимних квартирах, он ни на минуту не отпускал от себя Луция Марция — того самого человека, который сумел отомстить карфагенянам за гибель его отца и дяди. Авторитет Сципиона был так велик, что присутствие рядом с ним второго героя не только не вредило ему, но даже поднимало его престиж в глазах солдат.

В начале весны 210 года к главнокомандующему присоединился подчиненный ему пропретор — человек, гораздо старше его по возрасту, — сенатор по имени М. Юний Силан, принадлежавший к семье, дружественной Сципионам. Полководец оставил под его началом войско в несколько тысяч солдат и приказал охранять «свой» берег Эбро, а сам с основными силами, насчитывавшими 25 тысяч пехотинцев и 2500 конников, переправился через реку. От своих разведчиков он знал расположение всех трех карфагенских армий, в частности, знал, что Гасдрубал, сын Гискона, стоял со своим войском где-то между Гадесом и устьем Тага, на Атлантическом побережье; что Магон расположился в окрестностях Кастулона, в Верхней Андалузии; наконец, что Гасдрубал Баркид находился не в Сагунте, как это утверждает Тит Ливий (XXVI, 20, 6), решительно не желающий вникать в тонкости иберийской географии, а в области Новой Кастилии, населенной карпетанами. Сципион рассчитал, что каждому из них понадобится не меньше десяти дней пути, чтобы достичь Нового Карфагена — столицы баркидского «царства», основанной лет 15 тому назад зятем Гамилькара и занимавшей важнейшие стратегические позиции. Знал Сципион и о том, что всю оборону города несет какая-нибудь тысяча вооруженных людей. Он решил сыграть ва-банк и двинулся прямиком на Новый Карфаген.

Своим планом он поделился с одним-единственным человеком — префектом и начальником флота Г. Лелием, принадлежавшим к слою «новых людей». Как мы вскоре убедимся, в дальнейшем Лелий с блеском проявил себя в Испании и в Африке в качестве подчиненного, однако, несмотря на свои военные подвиги, высокой политической карьеры так и не сделал, вечно оставаясь в тени своего великого патрона. Именно от Лелия, пережившего своего покровителя, Полибий, познакомившийся с ним в 160 году [97], на закате его дней, и узнал всю ту массу подробностей, которая сопровождает рассказ историка о взятии Нового Карфагена.

Дело, очевидно, было так. Лелий во главе флота двигался вдоль побережья, а Сципион с войском шел сушей, но к городу они подошли одновременно — через семь дней. Эту цифру кроме Полибия приводит и Тит Ливий, однако она, скорее всего, ошибочна, потому что расстояние от устья Эбро до Нового Карфагена превышает 400 километров. Правда, ряд исследователей допускают, что марш мог продолжаться именно семь дней, только в этом случае отправным пунктом служил не Эбро, а Хукар (см. F. W. Walbank, 1967, pp. 204–205). Как бы там ни было, римский флот встал рейдом в виду города, в глубоком и узком заливе, открытом к югу. Сципион разбил лагерь с восточной стороны. С запада и с севера город окружала лагуна — сегодня о ней напоминает Альмахар, — соединенная с заливом каналом [98]. Воды лагуны омывали стены крепостных сооружений, защищавших город. Таким образом, здесь проходила как бы двойная линия обороны, а потому логично было предположить, что во время штурма города защитников здесь будет меньше всего. Между тем от местных рыбаков Сципион выведал, что лагуна совсем не глубока, а по вечерам, очевидно, под действием ветра с суши уровень воды в ней опускается еще ниже. В часы отлива, хотя на Средиземном море он и не очень ощутим, здесь и вовсе становится мелко. Римский военачальник сейчас же понял, какие выгоды сулит ему это обстоятельство. Выступая перед солдатами, он не преминул сослаться на Нептуна, который, якобы явившись ему во сне, обещал в нужный момент свою помощь.

Штурм города проходил в два этапа. Вначале Сципион отбил карфагенский гарнизон, вышедший за пределы города, а затем сам атаковал город с востока, укрепившись на узкой полоске земли, перешейком соединявшей дно залива с лагуной. Первая попытка оказалась неудачной. Тогда Сципион дождался вечера, когда из лагуны начала уходить вода, и, не трогая основных сил, которые по-прежнему удерживали перешеек, выстроил по ее берегам 500 солдат, вооруженных высокими лестницами. И вот начался отлив. При виде потоков, устремившихся из лагуны в открытое море, многие из солдат всерьез уверовали в то, что боги действительно покровительствуют их вождю-чудотворцу. Наконец уровень воды в лагуне упал так низко, что ее смело можно стало переходить вброд, погрузившись если не по колено, то едва по пояс, что солдаты и сделали. Пока они карабкались по крепостным стенам, на которых не оказалось никакой стражи, остальная часть войска налегла на восточные ворота и скоро прорвалась внутрь. Оставалась еще цитадель, расположенная близ прибрежных стен, но она сдалась без боя [99].

Захваченная добыча не разочаровала ожиданий римлян. В их руки попало огромное количество военного снаряжения, в том числе орудия тогдашней артиллерии — катапульты, баллисты и скорпионы; 63 военных корабля, многие из них — с грузом. И, разумеется, груды золота и серебра — результат почти 30-летнего обирания Испании, — которые изо всех уголков страны свозились именно сюда, в Новый Карфаген, превращенный зятем Гамилькара и его последователями в своего рода город-сейф. По отношению к пленным Сципион повел себя весьма разумно, понимая необходимость склонить испанское население на сторону Рима. Он немедленно отпустил на свободу всех карфагенских граждан, полагая их не столько союзниками Карфагена, сколько его заложниками. Собственно заложников — мужчин, женщин и детей, — томившихся в Новом Карфагене, он также освободил, отправив их по домам либо поручив заботам находившихся в городе земляков. Полибий (X, 18–19) и Тит Ливий (XXVI, 49) с полным единодушием отметили похвальное стремление римского военачальника не допустить издевательств над пленными со стороны солдатни. Кроме того, римский летописец не отказал себе в удовольствии поведать читателю захватывающую историю, служащую доказательством «целомудрия Сципиона», которую мы воспроизведем. Несколько солдат задумали сделать своему вождю подарок и привели к нему молодую девушку-испанку необычайной красоты. Но Сципион велел разыскать родителей красавицы, а также ее жениха, которым оказался юный кельтиберский принц. Римский полководец торжественно вернул пленницу жениху, попросив его взамен лишь об одном — оставаться другом римского народа. Исполненный благодарности принц возложил к ногам Сципиона золото, которое прихватил с собой, рассчитывая выкупить невесту, но тот отказался и от золота: пусть, дескать, это будет его свадебный подарок молодым влюбленным. Много веков спустя, когда в среде живописцев высшей доблестью считалось заслужить гордое звание «исторического художника», нашлись мастера, которых привлек сюжет, изложенный Титом Ливием (XXVI, 50), в том числе Пуссен (его полотно хранится в Пушкинском музее в Москве) и Франсуа Лемуан.

[90] Существует рассказ о том, что голова его ночью излучала сияние (Liv., XXV, 39).

[91] Их выбирало только народное собрание Рима.

[92] Здесь у автора соединены два момента: первый — сведения, причем довольно скудные, имеющиеся в источниках и свидетельствующие о том, что еще до Испании Сципион совершил кое-что выдающееся. Они, безусловно, заслуживают доверия, так как иначе Публий не мог бы 24 лет отроду получить столь сложное и опасное назначение. Второй — так называемая «Сципионова легенда», то есть слухи о том, что Сципион имел божественные видения. Этого мнения придерживались все античные авторы до Полибия. Но Полибий, будучи скептиком и рационалистом, отверг эти слухи, которые в его глазах принижали образ Сципиона. По его мнению, видения были политическим трюком полководца. XIX век полностью принял точку зрения Полибия, в XX веке она была отвергнута большинством историков. См.: Sanctis G. De. Storia dei Romani, vol. 4, Torino, III (pars 2), 452; Hallward B. L. Scipio and victory (Cambridge Ancient History. VIII, 84); Scullard H. H. Scipio Africanus: Soldier and Politician. Bristol, 1970; Бобровникова Т. А. Сципион Африканский, М., 1998; Религиозно-правовые аспекты «Сципионовой легенды», Древнее право, Jus antiquum (Древнее право). М., 1999, № 1(4).

[93] Для занятия магистратур в Риме существовал определенный возрастной ценз. Про того, кто добился должности как только достиг положенного законом возраста, говорили, что он занял магистратуру suo anno, то есть в свой срок. Правда, первый известный нам закон такого рода был проведен в 180 г. до н. э., через 32 г. после описываемых событий.

[94] Белая тога, которую надевал соискатель во время предвыборной борьбы.

[95] После работ Скалларда принята другая хронология: 210 г. — отъезд Сципиона в Испанию, 209-й — взятие Нового Карфагена, 208-й — битва при Бекуле, 206-й — Илипа и отъезд в Рим.

[96] Эта точка зрения вызывает сильные сомнения, так как совершенно непонятно, во-первых, как сенат мог заставить всю аристократию добровольно отказаться от поста главнокомандующего в Испании; во-вторых, сенат в дальнейшем резко враждебен к Сципиону. Аппиан объясняет это тем, что тот получил назначение вопреки воле отцов.

[97] Полибий познакомился с Лелием после 168 г., но когда, точно неизвестно.

[98] Это был искусственный канал, вырытый для удобства рыбаков. Он превращал озеро в лагуну.

[99] Взятие Нового Карфагена, загадочная и блестящая операция, уже более двух тысяч лет волнующая историков, изложена несколько наивно. Этот город считался ключом от всей Иберии, так как не только был «крепостью-сейфом», где хранилось все золото и собраны были все испанские заложники, но и господствовал над местностью. Сам автор считает этот пункт настолько важным, что, по его словам, взятие Нового Карфагена предопределило исход всей Пунической войны. Между тем он охранялся маленьким гарнизоном, а ближайшее пунийское войско было от него в десяти днях пути. Причина этого странного явления заключалась в том, что город был практически неприступным. Его нельзя было взять ни со стороны моря, ни с суши — с севера же его защищала лагуна. Между тем Сципион взял эту крепость за один день. Каким образом? По словам автора, лагуна была мелка, проходима вброд, к тому же по вечерам она регулярно мелела. Но, если это явление повторялось ежедневно вечером, как могли осажденные оставить эту часть города без охраны — ведь римляне не нашли там защитников? Казалось бы, граждане должны были неусыпно стеречь эту часть стены, когда лагуна мелела. Видимо, карфагеняне считали воды лагуны естественным и самым надежным прикрытием. Далее. И горожане, и римляне, которые жили в городе до самой зимы, не сомневались, что были свидетелями чуда. Но это невозможно, если лагуна мелела каждый вечер. Наконец, непонятно, почему Сципион начал атаку с раннего утра, зная, что лагуна мелеет вечером? Можно было отвлекать врага несколько часов, но не целый же день, да еще так настойчиво и энергично (подробнее об этом см. в моей книге).