Ганнибал: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

По прибытии в Апулию Фабий обосновался в Эклах (Троя), неподалеку от карфагенского лагеря, разбитого в Вибинии (ныне Бовино). От боя, который пытался навязать ему Ганнибал, диктатор уклонился. Вскоре пунийская армия снялась с места, а следом за ней выступили в поход и римляне, которые отныне старались не упускать вражеское войско из виду, однако соблюдали между ним и собой определенную дистанцию, для чего главнокомандующему требовалось немалое хладнокровие, ибо провокации со стороны карфагенян не прекращались. Сегодня нелегко с точностью восстановить, каким маршрутом двигались те и другие, изображая игру в «догонялки», известно лишь, что протекала эта игра в основном на землях самнитов, лишь иногда захватывая территорию Кампании (G. Alvisi, 1974, pp. 292–313). Ганнибал разорил Беневент, захватил Телезию, а затем через кампанский город Калы направился к северу, в долину реки Вультурн. Здесь, в сердце одного из богатейших сельскохозяйственных районов Италии, начиналось царство фалернского вина, уже тогда считавшегося одним из лучших. И здесь диктатору пришлось проявить выдержку, достойную античного героя, ибо ему стоило невероятного труда не отказаться от ранее избранной тактики и не позволить своему начальнику конницы Муницию ее нарушить. Он по-прежнему продолжал следовать параллельным с Ганнибалом курсом, наблюдая за его войском издали и искусно уходя от столкновений, но охотно нападая на отдельные группы вражеских солдат, в поисках добычи рискнувших слишком далеко оторваться от своих. Мог ли он оставаться беспристрастным зрителем, когда с вершины Массика [67] видел дым от пожаров горящих повсюду деревень, когда осенью в сезон сбора винограда систематически вырубались под корень лозы, составлявшие все достояние римских поселенцев в Кампании? Этого Ганнибалу показалось мало, потому что он придумал, как еще больнее задеть диктатора лично. Узнав от перебежчиков, что именно в этих краях находятся земли, принадлежащие Фабию, он приказал своим солдатам вытоптать и выжечь все окружающие поля, сохранив в неприкосновенности владения римского главнокомандующего. Одновременно он велел распустить слух, что такая странная разборчивость объяснялась тайным сговором Фабия с карфагенянами (Тит Ливий, XXII, 23, 4).

После этого случая Фабию пришлось совсем туго. Не все в Риме понимали, что он не хочет рисковать доверенным ему войском, а в тактике затягивания, которой он продолжал придерживаться, уже готовы были видеть отсутствие воли и чуть ли не трусость. Фабию припомнили даже его детское прозвище — Ovicula — Овечка (Плутарх, «Фабий», 1, 4–5)! Росло недовольство и в армии. Тит Ливий сообщает (XXII, 14), что однажды, когда римские солдаты вступили в разоренную карфагенянами Синуэссу, в их рядах едва не вспыхнул бунт, подогреваемый зажигательными речами Муниция. Но наконец и Фабий решил, что пора воспользоваться плодами своего долготерпения. Стояла уже осень 217 года. От одного из шпионов диктатор узнал, что Ганнибал намеревается переправиться на зимовку в Пулы, прихватив всю богатую добычу, награбленную за лето. Фабий немедленно занял город Казилин, расположенный неподалеку от Капуи, перекрыв тем самым проход через долину Вультурна. Одновременно он отправил Муниция к северу от Синуэссы, поручив вести пристальное наблюдение за Аппиевой дорогой. Теперь Ганнибалу, чтобы выбраться из Кампании, оставалось лишь пробираться узкой долиной Калликулы, речки, что протекала севернее Кал. Сюда-то и привел Фабий свои войска. Четыре тысячи всадников засели в долине, а диктатор с основными силами занял подступающий к ней холм. Эту хитрость Ганнибал разгадал очень быстро и придумал, как выбраться из ловушки, использовав уловку, к которой, возможно, уже прибегал при переходе через Альпы. По его поручению Гасдрубал приказал своим воинам собрать как можно больше хвороста, из которого карфагеняне наделали вязанок, а вязанки прикрепили к рогам двух тысяч быков, захваченных в окрестных деревнях в качестве трофея. Перед самым рассветом солдаты подожгли привязанный к коровьим рогам хворост и погнали стадо к окружавшим долину холмам. Римские солдаты, охранявшие долину, при виде светящихся в ночи огней немедленно снялись с места и устремились за ними вслед. Путь был свободен. Пуническая армия беспрепятственно миновала его самый опасный участок [68].

Двигаясь к Пулам, Ганнибал сделал крюк и свернул в область, населенную пелигнами, что на севере самнитских земель. Для зимовки он выбрал небольшой городок Гереоний, расположенный в долине Фортора и покинутый своими обитателями. Этому городку суждено было стать театром последних военных действий 217 года, во всяком случае на италийской территории. Фабию пришлось уехать в Рим для участия в религиозных обрядах, и он оставил командование Муницию, наказав ему вести себя как можно осмотрительнее: хорошо уже то, повторял диктатор своему заместителю, что мы перестали терпеть поражения от противника, привыкшего побеждать (Тит Ливий, XXII, 18, 10). Увы, Муниция такой расклад не устраивал. Он жаждал побеждать сам. В схватке, которая разыгралась под стенами Гереония, он не то чтобы проиграл, но и не выиграл, поскольку потери понесли обе стороны и примерно в равной мере. Однако в Риме враждебный Фабию клан постарался раздуть этот более чем скромный успех до размеров блестящей победы [69].

Немедленно активизировалась группировка, добивавшаяся для Муниция равных с Фабием полномочий. Перед горожанами выступил с речью народный трибун Марк Метилий, потребовавший проведения плебисцита по предоставлению начальнику конницы таких же прав, какими пользовался диктатор. В сенате, действовавшем, судя по всему, в полном согласии с Фабием, рассудили, что пора заканчивать эти политические игры и возвращаться к нормальному консульскому управлению. Сервилий, хоть и находился вдали от Рима — как мы вскоре убедимся, он вместе со своим флотом курсировал в это время в заливе Малый Сирт, — но продолжал носить звание консула. Созванные Фабием комиции центурий избрали взамен погибшего Фламиния «консула-суффекта» М. Атилия Регула, одного из сыновей великого Регула, несчастного героя Первой Пунической войны. Однако народная оппозиция не собиралась складывать оружие. Благодаря активному вмешательству Г. Теренция Варрона — человека, о котором у нас еще будет случай рассказать подробнее, — решение плебисцита обрело силу закона. Таким образом, Рим получил сразу двух диктаторов [70], а вместе с ними — проблему раздела власти. Вернувшись в Пулы, Фабий, признавая право Муниция на самостоятельное командование, согласился и на разделение армии, после чего Муниций отвел свою часть войск и разбил свой отдельный лагерь.

Сама судьба посылала Ганнибалу шанс испытать безрассудство начальника конницы. Между вражескими лагерями, расположенными недалеко друг от друга, возвышался холм, на который и сделал ставку карфагенский полководец. Безводная и бедная растительностью долина Фортора на первый взгляд казалась плохо приспособленной для устройства засад, однако, внимательно изучив местность, Ганнибал обнаружил здесь несколько достаточно глубоких оврагов и даже пещер. Пять тысяч пехотинцев и пять сотен всадников он разбил на группы по 200–300 человек и приказал им спрятаться в этих оврагах. Ранним утром он повел свою легковооруженную пехоту на вершину холма. Муниций, оценив диспозицию, решил, что без труда одолеет малые силы противника. Первым делом он бросил на штурм холма велитов [71], затем послал им на подмогу конницу, но, поскольку к карфагенянам подходили все новые и новые подкрепления, он в конце концов повел в атаку оба своих легиона. Тут-то и настал час «засадного полка» Ганнибала. Оказавшись в тылу у римского войска, карфагенские воины принялись крушить их налево и направо. От полного разгрома легионы Муниция спас Фабий, успевший привести им на помощь свои отряды. Ганнибал остановил бой.

И Полибий (III, 105, 8-11), и в еще большей степени Тит Ливий (XXII, 30) заканчивают описание драматических событий лета и осени 217 года, поставивших под угрозу сплоченность Римской республики, на оптимистической ноте. Согласно Титу Ливию, Муниций повел себя после битвы настолько благородно, что добровольно отказался от звания, которого так рьяно добивался, и с почти сыновней почтительностью принес Фабию покаяние. Прекрасно понимая, что Тит Ливий относился к числу восторженных почитателей Фабия, что, кстати сказать, заставило его преуменьшить значение хоть и небольшого, но вполне реального успеха, достигнутого Муницием у стен Гереония (G. Vallet, 1962), мы, тем не менее, обязаны отметить, что урок терпения, преподанный Фабием, его соотечественники усваивали плохо. Народу, ожидавшему от своих полководцев триумфа, выжидательная тактика диктатора не могла не казаться слишком уж серой. Прозвище «Медлитель», в нашем восприятии неразрывно связанное с именем Фабия, никогда не применялось по отношению к Кв. Фабию Максиму при его жизни, оно не стало фамильным именем, прибавляемым к родовому за особые заслуги, да и не могло стать им, ведь для современников Фабия в самом понятии «медлитель» было больше дурного, чем хорошего (R. Rebuffat, 1983). Повествуя о смерти «Медлителя», скончавшегося в 203 году, незадолго до битвы у Замы, Тит Ливий (XXX, 26, 9) приводит слова Энния, в одном лаконичном стихе сумевшего точно определить то особое место, которое принадлежит Фабию в пантеоне римских героев: «Один человек спас нам Республику промедлением». Но «Анналы» Энния вышли в 168 или 167 годах, следовательно, чтобы воздать должное Кв. Максиму Фабию, понадобилась смена двух поколений [72].

За пределами Италии

Нередко возникает вопрос: мог ли Ганнибал выиграть войну в Италии? При всей его сложности мы, несколько забегая вперед, пожалуй, ответили бы на него так: Ганнибал не мог выиграть войну в Италии, потому что проиграл ее в Испании.

Читатель помнит, что в августе 218 года П. Корнелий Сципион, отказавшись преследовать Ганнибала, пересекшего Рону и двинувшегося к северу, передал оба своих легиона под командование своему брату Гнею с приказом вести их в Испанию. Гней добрался до Эмпорий, где и расположился вместе со своим войском. Организовав ряд рейдов по побережью современной Каталонии, а затем и в глубь полуострова, он, действуя где силой оружия, а где и дипломатией, довольно быстро сумел склонить на свою сторону народы, населявшие северо-восток Испании, от обитавших в предгорьях Пиренеев лацетан до племен, селившихся по северному берегу Эбро (Полибий, III, 76; Тит Ливий, XXI, 60, 1–4). Здесь, как мы помним, оставался Ганнон с войском, оставленным ему Ганнибалом накануне перехода через Пиренеи. Он вышел к местечку Кисса, возможно, в районе современной Лериды и дал римлянам сражение. Сципион его с легкостью выиграл и в числе прочих трофеев завладел добром, которое Ганнибал по пути в Галлию из-за его тяжести оставил здесь на хранение.

Гасдрубал, которому брат поручил охранять испанские владения к югу от Эбро, узнал о поражении Ганнона слишком поздно. Поспешив ему на помощь, он переправился через Эбро, когда битва уже завершилась, и вынужден был довольствоваться нападением на экипажи римских судов, утратившие бдительность. Узнав, что Гн. Сципион отправился устраиваться на зимовку в Тарракон, он занялся укреплением городов, расположенных по южную сторону от Эбро.

В течение зимы 218/17 года Гасдрубал успел привести в боевое состояние 30 имевшихся у него судов и оснастил еще десять. Отправив своего командующего флотом Гимилькона курсировать вдоль побережья, он сушей повел свою армию к Эбро. Карфагенский флот держался вблизи речного устья, когда здесь появились корабли Сципиона, ведомые двумя марсельскими быстроходными судами, служившими им проводниками (Полибий, III, 95–96; Тит Ливий, XXII, 19). Морской бой в устье Эбро обернулся для карфагенян тяжелым поражением. Противник отбил у них 25 судов и мог отныне безраздельно хозяйничать вдоль всего побережья — от Каталонии до испанского Леванта. Одна римская эскадра добралась даже до Ивисы, где к Сципиону явились посланцы балеарцев с просьбой о мире.

В Карфагене быстро поняли, какой катастрофой может обернуться морское господство Рима в Средиземноморье, и снарядили 70 кораблей. Сделав остановку в Сардинии, эти суда летом 217 года подошли к италийскому побережью в виду Пиз (ныне Пиза), надеясь соединиться с армией Ганнибала. Проходя вдоль этрусского побережья, близ города Коса, они захватили караван римских торговых судов, спешивших с грузом в Испанию, для снабжения армии Сципиона (Тит Ливий, XXII, 11, 6). Вскоре вслед карфагенскому флоту вышли 120 римских квинкверем, командование которыми принял на себя оставшийся в живых консул 217 года Гней Сервилий, передавший свои легионы Кв. Фабию Максиму. Благодаря лучшей маневренности карфагенским судам удалось избежать столкновения, однако им пришлось повернуть назад и ни с чем вернуться в Карфаген. Гней Сервилий между тем продолжал свой «морской парад». Причалив в Лилибее, в Сицилии, он отсюда двинулся к берегам Африки, дошел до Керкинских островов (ныне острова Керкенна), взял с их обитателей дань, а затем, снова повернув к Сицилии, захватил по пути островок Коссиру (ныне Пантеллерия). Карфагену пришлось признать, что времена решительно изменились: отныне на море полновластно распоряжался Рим.

Он не преминул использовать это преимущество. Публий Сципион, назначенный проконсулом и потому сохранивший за собой командование флотом, привел мощную армаду кораблей к Тарракону, где и высадился с восьмитысячным войском, соединившись таким образом с войском своего брата Гнея. Гасдрубал в течение всего лета 217 года занимался отражением кельтиберов, осаждавших западные границы пунийских владений в Испании. Братья Сципионы поспешили воспользоваться этим обстоятельством и переправились через Эбро — с римской стороны это было сделано впервые, — чтобы, двигаясь вдоль побережья, добраться до Сагунта [73]. Осаждать город они не стали, а вместо этого сумели договориться с одним из высокопоставленных горожан, чтобы он выдал им томившихся в плену заложников, свезенных сюда со всей Испании. Ловко сыграв на глупости коменданта крепости, пунийца по имени Бостар, римляне легко добились своего (Полибий, III, 98–99; Тит Ливий, XXII, 22). Приближалась зима, и братья вернулись на северный берег Эбро устраиваться на зимовку. Оба чувствовали, что отлично поработали, подготовив почву для будущего наступления на испанский юг.

Канны (2 августа 216 года)

В Риме начало нового 216 года, как обычно, совпало с ежегодной избирательной кампанией. В первом туре голосования стало известно имя одного из новых консулов — Г. Теренция Варрона, того самого человека, который сумел протолкнуть закон о назначении еще одного, помимо Кв. Фабия Максима, диктатора, как мы помним, в лице Минуция. Варрон принадлежал к слою «новых людей» и отличался достаточно скромным происхождением, которое ненавидевший его Тит Ливий уверенно назвал «не только низким, но и подлым» (XXII, 25, 19). По мнению историка, отец консула сам был мясником и поставил у мясной лавки своего сына! И хоть выглядит эта подробность не слишком правдоподобно, она отлично иллюстрирует, с каким презрением относилась римская правящая верхушка к мелким торговцам (см., например, Цицерон, «Об обязанностях», I, 150–151).

Стремясь хоть как-то уравновесить влияние консула-плебея, сенаторская аристократия выдвинула, отчасти против его собственной воли[74], своего ставленника Л. Эмилия Павла, который с легкостью удостоился избрания. Он происходил из одной из древнейших римских фамилий. Консул 219 года, он успел отличиться в Иллирии и входил в посольство, направленное для объявления войны Карфагену. В помощь консулам были назначены два проконсула, наделенных империем[75], — Гней Сервилий и М. Атилий Регул, то есть консулы предшествующего 217 года. Это решение диктовалось необходимостью обеспечить высшими командными кадрами армию, разросшуюся до восьми легионов. Правда, приводя эту цифру, Тит Ливий (XXII, 36, 1–2) высказывает некоторые сомнения в ее достоверности. Но изменился и состав легионов. Теперь вместо четырех тысяч пеших и двух сотен конных воинов каждый из них насчитывал пять тысяч и три сотни соответственно. Добавим сюда союзные войска с равным количеством пехоты и вдвое большим — конницы, и мы действительно получим итоговую цифру в 87 200 человек, которую дает Тит Ливий и подтверждает, правда, не с такой степенью точности, Полибий (III, 107, 9), ограничившийся указанием числа легионов — восемь. По тем временам это действительно была огромная армия, равной которой не знает история Древнего мира. Современные исследователи порой высказывают сомнения в достоверности приводимых источниками количественных данных о составе римских войск (см., например, G. De Sanctis, 1917, pp. 131–133), однако известно, что накануне кампании, обращаясь к солдатам с речью, Эмилий Павел обещал им, что они будут драться вдвоем против одного. Между тем армия Ганнибала насчитывала к этому времени как раз около 50 тысяч человек.

Теперь мы знаем, какие силы собрал Рим, чтобы бросить их против Ганнибала, и знаем, каким людям эти силы были доверены. На самой верхушке власти оказались два человека, которых почти ничто не объединяло, зато разделяло все. Выборы консулов протекали бурно, в атмосфере неприкрытой враждебности народной партии к аристократии, которую оппозиция обвиняла в сознательном затягивании войны с Ганнибалом и чуть ли не в заманивании его в Италию (Тит Ливий, XXII, 34, 4). Все эти претензии публично высказал вновь избранный консул Варрон в речи, произнесенной накануне отбытия в действующую армию (XXII, 38, 6). Отчаянная борьба за власть, которую даже победителю хочешь не хочешь приходилось делить с коллегой, еще больше усугубила разлад, и прежде осложнявший жизнь предшественникам нынешних консулов, которые проиграли свои сражения во многом именно из-за отсутствия согласованности в действиях: П. Корнелию Сципиону и Тиберию Семпронию Лонгу в 218 году, Гнею Сервилию Гемину и Г. Фламинию Непоту до июня 217 года, Фабию и Минуцию совсем недавно. Чередование 12 пучков фасций — этого символа консульской власти, в мирное время осуществлявшееся с интервалом в месяц, во время боевых действий производилось ежедневно. В этих условиях такая вещь, как консульская коллегиальность, становилась пустым звуком, особенно если каждый из консулов имел собственную стратегию ведения кампании. В день Каннской битвы очередь командовать выпала Варрону, значит, и ответственность за поражение лежит на нем. С другой стороны, будь на его месте Эмилий Павел, разве что-нибудь изменилось бы? Второй консул самим фактом своего присутствия оказался вовлечен в эту, с позволения сказать, стратегию, разработанную не им [76].

В небольшой речи-поучении, которую Тит Ливий приводит в качестве иллюстрации духовного родства Кв. Фабия Максима и Эмилия Павла (XXII, 39), старый диктатор, обращаясь к консулу, излагает свой взгляд на то, как следовало бы организовать войну с Ганнибалом, выражая, по всей видимости, точку зрения если не всей, то хотя бы части сенаторской аристократии. Располагая такими мощными людскими ресурсами, нужно было просто опоясать армию Ганнибала плотным кольцом, заперев ее на крохотном апулийском пятачке, возле стен Гереония, и взять измором. Иными словами, он предлагал повторить примерно то же, что делали Атилий Регул и Сервилий Гемин зимой 217/16 года, действовавшие согласованно и потому сумевшие добиться пусть скромного, зато вполне реального успеха (Тит Ливий, XXII, 32, 1–3; Полибий, III, 106, 8-11). Возможно, в его словах и имелась доля истины, однако не будем забывать, что выносить оценки после событий всегда легче.

К началу лета, когда съестные припасы в Гереонии стали подходить к концу, Ганнибал решил двинуться к югу, где урожай поспевает раньше. Его выбор пал на небольшой городок Канны, расположенный на берегах Ауфида (ныне Офанто). Здесь, как ему стало известно, римляне устроили склад зерна и прочей сельскохозяйственной продукции, производимой в окрестностях Канузия (ныне Каноза). Этот район считался богатейшим в Апулии, особенно же славилась местная шерсть, получаемая от особой породы овец. Устраивая свой лагерь, Ганнибал позаботился, чтобы вультурн — ветер, несущий с собой тучи пыли, который современные итальянцы называют либеччо, — дул ему в спину, а римлянам, соответственно, в лицо.

В конце июля римская армия вплотную приблизилась к противнику и разбила лагерь в 12 километрах северо-западнее первого карфагенского лагеря, неподалеку от Салапии (Полибий, III, 110, 1). Несколько дней спустя Варрон решил уменьшить эту дистанцию и повел свои войска вперед, однако по пути подвергся нападению карфагенской конницы. На следующий день Эмилий Павел довел армию до Ауфида и разбил сразу два лагеря — по обоим берегам реки. Ганнибал, в свою очередь, также переправился через Ауфид и остановился на левом берегу, вблизи от большего из двух римских лагерей. Два дня спустя он выстроил свои войска в боевой порядок, предлагая римлянам сразиться. Однако Эмилий Павел, распоряжавшийся в тот день, боя не принял, — к величайшей досаде Варрона, которого выводили из себя беспрестанные наскоки нумидийцев, не дававших римским солдатам даже спокойно набрать из реки воды (Полибий, III, 112; Тит Ливий, XXII, 45, 1–4).

На следующий день, 2 августа, согласно чередованию фасций, инициативой вновь завладел Варрон. Едва рассвело, он поднял своих солдат, переправился с ними на правый берег, где стоял второй, меньший римский лагерь, и выстроил всю армию единым фронтом лицом к югу. Вместе с ним в подготовке к сражению участвовал и Эмилий Павел, который, как пишет Тит Ливий, хоть и не одобрял действий второго консула, однако отказать ему в помощи не смел. Тем не менее он на всякий случай оставил десять тысяч человек — один легион и такое же по численности соединение союзников — охранять большой лагерь (Полибий, III, 117, 8). Эти люди в конечном итоге и спаслись, «отделавшись» пленом. Но вернемся к Варрону. Он выстроил войска в следующем порядке: на правом фланге помещалась римская конница под командованием Эмилия Павла, один пехотный легион и такой же отряд союзнической пехоты, также подчиненные Эмилию Павлу. На левом фланге командовал лично Варрон, поставивший здесь союзническую конницу, два легиона римских новобранцев и такое же число — десять тысяч человек — союзников-пехотинцев. Центр занимала тяжеловооруженная пехота под командованием Сервилия Гемина и Атилия Регула.

Полибий отмечает (III, 113, 3), что Варрон несколько видоизменил привычный боевой порядок построения пеших воинов, оставив очень узкие промежутки между отдельными тактическими единицами римской пехоты — манипулами. Кроме того, каждая манипула была у него вытянута в длину против обычного. Прекрасный знаток римского военного искусства Г. Брицци предполагает, что в битве при Каннах римские манипулы стояли тремя рядами по 50 человек в каждом ряду (G. Brizzi, 1984, р. 43). Таким образом, римская пехота представляла собой чрезвычайно плотный массив, настоящий таран, который Ганнибал, как мы увидим, сумел направить в нужное ему русло и использовать всю его мощь к собственной выгоде. Добавим лишь, что вооруженные дротиками велиты, традиционно начинавшие бой, стояли шеренгой впереди римского строя.

Ганнибал дождался, пока Варрон закончит построение своих боевых порядков, и лишь затем переправил на другой берег балеаров и легковооруженную пехоту, которые рассыпались напротив римских велитов, образовав первую линию карфагенской обороны. В коннице Ганнибал имел значительное преимущество, располагая приблизительно 10 тысячами всадников, однако пеших воинов у него было гораздо меньше, всего около 40 тысяч человек. Понимая, что силы неравны, он вместе с тем не мог образовать фронт меньшей протяженности, не рискуя подставить своих людей под окружение. Поэтому ему пришлось вытянуть свой строй на равную с римским ширину, пожертвовав их плотностью и глубиной. Тактический гений помог ему обратить эту явную слабость в мощную силу.

Самой боеспособной тактической единицей он считал африканскую тяжеловооруженную пехоту и именно ее сделал своим главным наступательным элементом. Разделив африканцев — около 10 тысяч человек — на две части, он поставил их справа и слева от центра, оставив в середине широкий промежуток, который выступающей вперед дугой заполнили галльские и испанские пешие воины. В целом это построение напоминало полумесяц, выпуклой стороной обращенный к противнику. Его потенциальную гибкость и намеревался использовать Ганнибал, «подсунув» римлянам в качестве мишени выступ «полумесяца». Галльские и иберийские отряды, составившие его, стояли вперемешку, являя глазу картину столь же контрастную, сколь и живописную. Голые по пояс галлы сжимали щиты и длинные мечи, которыми они рубили сплеча; иберы, одетые в белоснежные туники с пурпурной полосой, специально отмеченные Титом Ливием (XXII, 46, 6), предпочитали в бою фалькату — кривую саблю, которой они могли рубить и колоть. На флангах расположилась конница. Слева, вдоль речного берега и лицом к лицу с римской кавалерией стояли иберийские и кельтские всадники под командованием Гасдрубала; справа разместились африканцы, в том числе нумидийцы, располагавшие большей свободой маневра, поскольку им не мешала река. По утверждению Полибия (III, 114, 7), ими распоряжался Ганнон, и мы думаем, что прав он, а не Тит Ливий, по мнению которого роль командующего исполнял начальник конницы Магарбал. Младший брат Ганнибала Магон состоял адъютантом при главнокомандующем, который оставил за собой руководство пехотой, поскольку именно здесь, в центре, предстояло выполнить самую сложную часть задуманного им маневра.

Описанию этой знаменитой в истории битвы Полибий посвятил две страницы своего повествования (III, 115–116), написанные с суровой точностью и без дешевых драматических эффектов, зато с ясным пониманием того, насколько умно была спланирована Ганнибалом вся операция и насколько точным и согласованным оказалось ее исполнение, потребовавшее от его помощников, в частности от Гасдрубала, особой проницательности, поскольку исход сражения во многом зависел от их инициативы. Характерно, что во всей обширной «литературе», посвященной анализу Каннской битвы, наиболее серьезные работы рассматривают вопрос о влиянии, которое оказали сведения древних источников на формирование военной тактики новейших времен, от Возрождения до XIX века включительно (P. Kussmaul, 1978, pp. 249–257). И если оставить в стороне различия в вооружении и признать, что в течение очень долгого времени основные принципы тактического маневрирования крупных боевых соединений на местности оставались неизменными, то уже не придется удивляться, что шедевр Ганнибала оказал столь заметное влияние на формирование военной науки вплоть до Клаузевица и даже дальше (J. Kertesz, 1980, pp. 29–43). Так, один из персонажей романа М. Пруста «В сторону Германтеса» Сен-Лу накануне Первой мировой войны рассуждает об уроках, которые немецкие стратеги извлекли из опыта Ганнибала.

Битва началась, когда иберийская и галльская конница с левого карфагенского фланга ударила по римским всадникам. Последние держались стойко, но в конце концов не выдержали натиска и бежали. К этому времени успели сойтись пешие войска, завязавшие рукопашный бой. Как и предвидел Ганнибал, его иберы и галлы прогнулись под мощным ударом римской пехоты, «стирая» выпуклость своего построения. Римляне же, влекомые силой собственного порыва, продвинулись так далеко вперед, что оказались как раз между отрядами африканской пехоты, стоявшими, как мы помним, по обе стороны от центра, но несколько глубже. Все, что требовалось от африканцев в этой ситуации, — совершить поворот на 90 градусов и обрушиться на оголившиеся римские фланги. Что они и проделали. Одновременно всадники Гасдрубала, смявшие правое крыло римской конницы, обошли вражеское войско с тыла и обрушились на ее левое крыло, до этого момента стойко сопротивлявшееся натиску нумидийцев, но, оказавшись в тисках, дрогнувшее. Расправившись с вражеской конницей, карфагенские всадники обратили удар на тылы пехоты, и без того запертой в ловушку, образовавшуюся в результате продавливания центра, на чем, собственно, и строил всю тактику сражения Ганнибал, умело подставивший под римский удар самые слабые свои позиции и использовавший преимущество сильных. Победу, таким образом, оплатили своей кровью иберы, но главным образом галлы, потерявшие в этом сражении четыре тысячи человек. Всего же потери пунийской армии составили меньше шести тысяч воинов.

Для римлян битва обернулась сокрушительным поражением. Цифры римских потерь, сообщаемых Полибием (70 тысяч убитых и 10 тысяч пленных) и Титом Ливием (47 тысяч пехотинцев, 2700 всадников, 19 тысяч пленных), как видим, расходятся, но, вероятно, в данном случае ближе к истине римский историк. Его же перу принадлежит холодящее душу описание поля сражения, по которому на следующее утро бродили карфагенские воины, собирая трофеи (XXII, 51, 5–9). Война в те времена велась холодным оружием, если не считать баллист и дротиков, а потому раненые умирали долго и мучительно. Особенные страдания выпали на долю павших от руки нумидийцев, которые в пылу атаки предпочитали орудовать тесаком, подрубая врагам подколенные суставы и мгновенно выводя их из боя. Эти несчастные еще и наутро после битвы продолжали истекать кровью. Страшные потери понесло и высшее римское командование. В бою погибли Гней Сервилий Гемин, консул предыдущего года, и М. Минуций, начальник конницы, в свое время насильно навязанный Фабию Максиму. Остались лежать на поле сражения 29 трибунов, командовавших отдельными войсковыми соединениями, и 80 сенаторов и магистратов в ранге сенаторов, вступивших в армию добровольцами и сражавшихся в общем строю. Сложили свои головы сотни римских всадников — их золотыми кольцами, снятыми с пальцев убитых, наполнили несколько корзин, которые Магон впоследствии увез в Карфаген. Погиб и Эмилий Павел, раненный в самом начале сражения. Рассказ Тита Ливия о его кончине (XXII, 49, 6-11) исполнен такого внутреннего напряжения и душевного накала, которые делают в наших глазах этого в общем-то посредственного историка настоящим большим писателем. Трибун Гней Лентул, пишет Тит Ливий, увидел истекающего кровью консула и поспешил к нему на помощь, намереваясь усадить его к себе на лошадь, однако Эмилий Павел запретил ему терять драгоценное время на спасение его жизни и приказал самому поскорее выбираться из этого побоища, скакать в Рим и передать сенату, чтобы немедленно приступал к укреплению обороны города. Не желая отстаивать свою невиновность и обвинять в поражении второго консула, он предпочел умереть рядом со своими солдатами. Что касается Варрона, то ему вместе с горсткой бойцов удалось спастись и укрыться в Канузии. От всей гигантской армии остались считанные тысячи растерянных и совершенно деморализованных людей.

Была ли реальной перспектива немедленно после победы идти на Рим? Судя по всему, к вечеру 2 августа 216 года начальник карфагенской конницы Магарбал нисколько в этом не сомневался. Своими соображениями он поделился с главнокомандующим, признавшись, что мечтает уже через четыре дня пировать на Капитолии. Ганнибал на это отвечал, что ему «надо подумать». Тогда-то и произнес Магарбал свою знаменитую фразу, в рублено-лаконичной форме выразившую всю его досаду и знакомую нам в изложении Тита Ливия: «Ты умеешь побеждать, Ганнибал, но не умеешь пользоваться победой» (XXII, 51, 2). Далее Тит Ливий добавляет, что колебания, охватившие Ганнибала, бесспорно, спасли город и империю. Он словно предвидел споры будущих историков и заранее соглашался с теми из них, кто считает (см., например, J.-P. Brisson, 1973, pp. 199–200), что судьба мира, наследниками которого мы являемся, висела в тот момент на волоске. Но, как ни прискорбно опровергать героя Эль-Аламейна [77] (см. Bernard Montgomery, 1968, p. 97), полностью солидарного с Магарбалом, приходится напомнить, что обстоятельства, не позволившие Ганнибалу идти на штурм Рима после Тразименской битвы, нисколько не изменились и после победы при Каннах. Да и цель войны, как ее видел карфагенский полководец, лежала для него в совсем иной плоскости. Ведь когда он обращался с речью к пленным римским союзникам, отпуская их на свободу, когда предлагал Риму выкупить из плена своих граждан, он говорил вполне искренне. Он заявлял, что не ведет войны на уничтожение, а сражается за утверждение высокого достоинства (dignitas) своей родины, за признание ее гегемонии (imperium) (Тит Ливий, XXII 58, 3). Очевидно, Ганнибал ждал, что Рим запросит мира, и тогда ему, победителю, удастся изменить в пользу Карфагена унизительные условия договоров 241 (утрата Сицилии и возмещение крупной контрибуции) и 237 (утрата Сардинии) годов (Cl. Nicolet, 1978, р. 620). Как вскоре убедится читатель, стремясь к достижению этой цели, Ганнибал после Канн развернул на юге Италии активную дипломатическую деятельность, воспользовавшись растерянностью, охватившей населявшие эти области народы после поражения, нанесенного им римлянам. И действительно, от Рима в результате его действий отвернулась часть апулийцев, большинство самнитов, луканцев и жителей Бруттия. Вместе с тем, если поход на Рим не являлся целью Ганнибала, ничто не мешало ему оставаться его далекой мечтой. Если верить Титу Ливию, карфагенского полководца еще долго, и в 211 году, когда он подошел к самым стенам города, и в 203 году, когда он покидал Бруттий и возвращался в Африку, не покидали сожаления, что он так и не рискнул бросить вызов судьбе [78].

Глава V. Топтание на месте

Если смотреть на поход Ганнибала с точки зрения исторической перспективы — а именно с точки зрения перспективы, хоть и меньшего масштаба, смотрел на него уже Тит Ливий, — то создается впечатление, что энергия стремительного порыва, всего за два года позволившая ему проделать бросок от Нового Карфагена до Канн, трижды сметая на своем пути могущественнейшую армию, к концу лета 216 года иссякла. Может даже показаться, что его отказ идти на Рим нарушил динамику победного движения. Однако рассуждать так значило бы ошибочно оценивать личность Ганнибала, и без того слишком многими воспринимаемую искаженно, через призму его блестящих военных успехов. Между тем карфагенский полководец, как, впрочем, и многие из его соратников, принадлежал к тому разряду государственных деятелей, для которых война, как метко заметил другой государственный деятель, всегда была лишь продолжением политики другими средствами.

[67] Массик — холм в Кампании, славный своим виноградом.

[68] Согласно Ливию и Плутарху, дело обстояло несколько иначе. Ганнибал едва не попал в ловушку, ибо проводник, не поняв его пунийского произношения, вывел его не к Касину, как он приказал, а к Казилину. За это Ганнибал распял его на кресте. Пунийцы оказались запертыми — единственный выход блокировали римляне. Но Ганнибал и тут не растерялся. Ночью он пустил на римлян стадо быков с хворостом на рогах. Животные, начав гореть заживо, обезумели и понеслись вперед. Думая, что на них несется огромное войско, сторожащие проходы римляне отступили (Ливий, XXII, 13–16; Плутарх, «Фабий», 6–7).

[69] Более вероятно, что Ганнибал втянул Минуция в битву, а потом отступил, чтобы внушить ему, что он одержал победу.

[70] Это был беспрецедентный в истории Рима случай — ни до, ни после такого не было.

[71] Легковооруженный воин в Древнем Риме.

[72] Энний был современником событий. Ему было 22 года, когда Фабий стал диктатором. Он служил в римской армии. Поэтому можно сказать, что прозвище Кунктатор дано Фабию современниками и, во всяком случае, в устах некоторых из них оно звучало почетно.

[73] Очевидно, город не был разрушен полностью и теперь обращен в карфагенский форпост.

[74] Он был под судом после своего первого консулата, считал себя навеки опозоренным ложным обвинением, избегал общественной жизни и, как говорят античные авторы, согласился стать консулом только по требованию сената, хотя и был уверен, что это навлечет на него новые беды.

[75] Империй — власть для ведения военных действий, которую имел римский консул.

[76] Консулы придерживались противоположных взглядов: Варрон был сторонником решительных действий, Эмилий — последователем Фабия. Его и выдвинули в консулы в противовес безрассудному коллеге. Согласно Плутарху, именно Варрон добился от народа решения, чтобы они командовали попеременно — каждый по дню («Фабий», 15).

[77] Населенный пункт в Египте, западнее Александрии. В 1942 г. в районе Эль-Аламейна 8-я английская армия генерала Б. Монтгомери нанесла поражение итало-немецким войскам, переломив ход Северо-Африканской кампании.

[78] После Канн Ганнибал ждал из Рима послов с просьбой о мире. Когда они не явились, он сам отправил гонцов с какими-то предложениями, но их даже не выслушали. По словам Полибия, это было тяжелейшим ударом для карфагенского полководца, считавшего, что после Канн война окончена (VI, 58, 7-13).