Кровь на полу в столовой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Предисловие

За свою долгую жизнь Гертруда Стайн успела проделать путь от безвестности до своеобразной, с оттенком скандальности, славы. Ее превозносили до небес, и над ней же насмехались. Она обзавелась множеством друзей среди творческой аристократии первой половины века и большинство из них растеряла по дороге. Все это время она писала, и известности ей всегда хотелось именно писательской. Вообще-то говоря, она постепенно приучила себя к мысли о том, что в англоязычной литературе XX века она — «единственная».

И только однажды она перестала писать. В 1933-м, в возрасте шестидесяти лет, после выхода в свет «Автобиографии Элис Б. Токлас» она пережила первый настоящий успех. После чего все начало валиться у нее из рук, и оказалось, что она больше не в состоянии написать ни слова.

В истории лета 1933 года — о том, как Гертруда Стайн сбилась с дороги, а потом снова ее нашла — как в капле воды отразилась история всей ее жизни. До конца своих дней она будет потом возвращаться к одной и той же задаче: к попытке написать об этих нескольких месяцах. Но именно самая первая, и самая удачная из попыток позволила ей преодолеть писательский кризис и вступить в самый плодотворный период своего творчества.

Ее единственный детективный роман, «Кровь на полу в столовой», как раз и являет собой хронику тех дней.

Биться над этим она начала сразу, как только кончилось лето, в загородном доме в Билиньене, где как раз и происходили все события. Стронуться с мертвой точки ей помог трехдневный визит писателя Уильяма Сибрука, человека весьма нервического, который разделял многие из свойственных Гертруде Стайн навязчивых идей: «Опять оно случилось, по-другому но опять оно случилось».

По прошествии шести кошмарных месяцев, когда она не слышала внутри себя ни единого слова, которое следовало бы доверить бумаге, она снова начала писать. Она вернулась к привычному распорядку, как в старые добрые времена на рю де Флерюс, когда после каждого одинокого бдения на свет появлялось то, что они с Элис Токлас называли «еженощным чудом».

Письмо никогда не было делом ее рук. Это происходило само собой, это было похоже на видения, которые являются испанской святой. Подобное случается с человеком, если он одарен святостью или гениальностью: последние два понятия в личном словаре Стайн были синонимичны и относились к тем редким личностям, которые большую часть времени просиживали в полном ничегонеделании, «ожидая, пока оно случится».

Именно так и обозначался ночной опыт письма: «Оно случилось». А затем, до того, как поднявшееся над горизонтом солнце сможет разрушить чудесный миг, Гертруда Стайн отправлялась в постель и спала до полудня, а то и дольше. А ночной шедевр оставался ждать Элис, которая перепечатает его на машинке: словно жрец, передающий миру темные речения Сивиллы.

Как и многие другие творения Гертруды Стайн, получившийся в итоге детективный роман представляет собой нечто вроде внутреннего монолога: и прошлое, и настоящее, и все, что происходит в голове у автора, слито воедино с тем пространством и тем пейзажем, в которые автор вписан в момент письма. Текст оживает, если мы медленно читаем его вслух, и пытаемся услышать за каждым произнесенным словом тот звучный колоритный голос, который, к счастью, удалось записать во время ее американского тура в 1934 году.

То «продленное настоящее», в котором живет письмо Гертруды Стайн, стирает всякие границы между самим процессом письма и автором в тот момент, когда он наносит слова на бумагу. С) какой бы то ни было выверке написанного или о редактуре не может быть и речи; видение остается таким, каким было явлено автору, со всеми повторами, фальстартами, противоречиями и так далее. Ибо вне зависимости от того, что она пишет в данный момент — оперу, пьесу, детектив или букварь, получается одна и та же вещь, вещь, которую она сама называла «Автобиографией» в полном смысле тех трех корней, составляющих это слово: «сам», «жизнь» и «письмо».

Именно в романе «Кровь на полу в столовой» Гертруда Стайн впервые начинает использовать слово «каждый», чтобы обозначить себя как повествователя. Она всю жизнь неустанно экспериментировала с парадоксом идентичности, который заключается в том, что всякий человек остается самим собой и при этом от самого себя отличается. Гертруда Стайн внимательно проштудировала еврейский Ветхий Завет и к удивлению своему не обнаружила там ни единого слова о бессмертии человеческой души. При этом о целых нациях, племенах и народах там говорилось так, как если бы они представляли собой цельные и самостоятельные личности. И она решила сделать следующий шаг: рассказать историю всего человечества как историю одного-единственного человека — свою собственную.

Ей уже доводилось писать о себе в третьем лице, в «Автобиографии Элис Б. Токлас», где анонимность автора была принципиальной и радикальной и не раскрывалась вплоть до последнего предложения книги. Вскоре она вышла на следующий, еще более откровенный и провокативный уровень, написав своего рода продолжение первой книги и назвав его «Автобиография Каждого». Со временем этот поиск асексуального эквивалента «Человеку»[1] достигнет абсурдного предела в романе «Ида»: «Каждый знал Иду, а под словом каждый каждый понимает каждый».

Как бы то ни было, именно в «Крови на полу в столовой» она впервые начинает использовать слово «каждый» применительно к себе самой. Те трудности, которые доставляет читателю «Кровь на полу в столовой» происходят не от небрежности, судя по всему, обычной для многих вышедших из-под пера Гертруды Стайн текстов, но от полной, почти одержимой сконцентрированности на самой задаче письма:

И ты едва ли не физически слышишь звук захлопнутой в сердцах записной книжки: от обиды на этот очевидный парадокс. «Оно не случилось», письмо не вернулось — заявление, которое опровергает само себя в процессе записывания. И на душе у автора становится спокойно.

В журнальной статье под названием «Почему я люблю детективы» Гертруда Стайн излагает теорию о том, что, избавившись от героя — то есть от жертвы — в самом начале, детективный роман отражает манеру чувствовать, специфически присущую двадцатому веку: в отличие от романтического романа, который движется к героической смерти в финале. В этой же статье она рассказывает и о тех проблемах, с которыми столкнулась при написании «Крови на полу в столовой».

Почему ее детективный роман остался без развязки? Почему в нем отсутствовало расследование, хотя и улик, и случайных совпадений было хоть отбавляй? Да просто потому, что это — история о преступлениях без наказания. Она не должна «успокаивать» читателя, на что, по мнению Гертруды Стайн, нацелена большая часть детективов. Здесь речь шла о настоящих преступлениях, о преступлениях, которые запомнились именно потому, что так и не были раскрыты. Если преступление раскрыто — нас это успокаивает, но интереса в нас оно не вызывает, и мы его не запоминаем. И вот на страницах ее собственного детективного романа этакой зловещей литанией звучит одно и то же заклинание, вызывается один и тот же дух-покровитель нераскрытых преступлений: «Лиззи ты понимаешь Лиззи ты не возражаешь».

Гертруду Стайн прежде всего интересовали преступления, похожие на убийство родителей Лиззи Борден. Возвращение в Америку в 1934 году подвигло ее на серию размышлений о криминале как о неотъемлемой части американской идентичности.

Убийства в Фолл-Ривер произошли в 1892 году, когда Гертруда и ее брат Лео жили в Балтиморе. Их отец, Дэниел Стайн, умер за год до этого, и оба они, вне всяких сомнений, восприняли сам факт его смерти как начало новой жизни, исполненной свободы и творчества. Уже в самом первом тексте, вышедшем из-под ее пера в те годы, когда она была студенткой Рэдклифф-колледжа, отчетливо звучит тема, которая впоследствии станет для нее чем-то вроде навязчивой идеи, породив череду однотипных персонажей: деспотичных отцов и дочерей, чья месть выливается в отцеубийство. В статье под названием «Американские преступления и что в них такого особенного» она пишет о преступлениях, которые не влекут за собой расследования и не приводят историю к однозначному завершению:

Еще она пишет о знаменитом в двадцатые годы и также оставшемся нераскрытым деле Холл-Миллз, и о том, как кто-то заметил, что миссис Миллз, ничего не сказав следствию, «выказала ту цельность натуры, которая свойственна американской женщине». Развивая эту мысль, Гертруда Стайн, судя по всему, путает эти два дела:

Эти последние фразы перекликаются с пассажем из «Автобиографии Каждого», который, в свою очередь, связывает звучащие в детективе рефреном обращения к «Лиззи» с исторической Лиззи Борден:

Дело Борденов запомнилось потому, что так и осталось нераскрытым, что в глазах Гертруды Стайн автоматически делало Лиззи Борден героем детектива.

Для того чтобы уследить за сюжетом «Крови на полу в столовой», необходимо держать в поле зрения другие тексты, в которых эта история рассказана в больших подробностях, хотя сколько-нибудь полная и последовательная реконструкция в данном случае все равно представляется невозможной. Сама эта повесть откровенно непроста для чтения, повествование ведется как будто во сне, персонажи перетекают друг в друга, то, что утверждается в одной главе, может отрицаться в следующей, сосредоточенность писательницы на собственном труде в конечном счете берет верх над историей, которую она пытается рассказать, и повествовательная нить практически совсем пропадает из виду.

Появляется некая «Мейбл», и мы, сами того не понимая, снова оказываемся в мире «Становления американцев». «Показания Мэри М. по этому делу. В этом деле нет никакой Мэри М. Но если бы она была, именно так бы она все и сказала». Вот таким эксцентрическим образом в тексте появляются аллюзии на историю двух оклендских портних, выведенных в «Становлении американцев» под именами Мейбл Линкер и Мэри Максвортинг, то есть на один из самых интересных сюжетов книги.

Весну 1933 года Гертруда Стайн и Элис Токлас провели в загородном доме в Билиньене; как раз тогда им начали приходить первые переводы за журнальную публикацию «Автобиографии Элис Б. Токлас», которая по частям выходила в «Атлантик Мансли», предваряя первое книжное издание. Они тут же провели в дом электричество и установили телефон. Накупили всяческой кухонной техники и даже поменяли машину — на большую по размерам. Но тут же начались и неприятности. Никак не удавалось подобрать подходящую прислугу. После множества скоротечных опытов в этой области, они остановились на человеке по имени Жан, у которого жена была полька.

В «Автобиографии Каждого», где описаны сопутствующие события, название детектива многозначительно вспыхивает в плетении стайновского текста:

На следующий день выясняется, что кто-то вывел из строя машину Дженет Скаддер. Гертруда Стайн пытается позвонить в автомастерскую и обнаруживает, что телефон не работает. Когда она пытается завести свой собственный автомобиль, чтобы съездить на нем за помощью, оказывается, что и эта машина тоже сломана. Всеобщее замешательство.

В гараж отправляют записку, оттуда приезжает механик, подтверждает, что обе машины и телефон испорчены намеренно и советует им уволить прислугу, что они и делают незамедлительно. В это самое время возникает словно бы из ниоткуда сэр Фрэнсис Роуз — художник весьма сомнительных дарований, которого Гертруда Стайн опекала в последние десятилетия своей жизни — и в руках у него картина, которую, судя по всему, он привез хозяйке дома в знак примирения. С ним тоже приехал друг, Карли Миллз, который со временем станет драматургом и поэтом-песенником и чей мюзикл «Не здесь, так где-нибудь еще» в шестидесятых годах будет ставиться во внебродвейских театрах[2]. Но на сей раз этот «друг» пришелся совершенно не ко двору, и его даже не пустили в дом.

Этот сюжетный эпизод достаточно забавно обозначен в первой части «Крови на полу в столовой»:

В третьей главе детективной повести происходит весьма примечательный поворот:

[1] В оригинале — слово Everyman, которое в английской литературной традиции выводит на богатый аллюзивный ряд. Именно так называлась самая известная из всех англоязычных средневековых пьес-«моралитэ», протагонист которой проходил путь от самодовольства и самоуспокоенности, через страх и отчаяние перед лицом смерти к христианскому смирению, которое открывало ему дорогу к искуплению. Из всех возможных спутников на жизненном пути, с Эврименом, «Всяким» постепенно остается единственный верный попутчик — «Добрые Дела». Вторая корневая основа ключевого слова, — man, естественным образом не устраивала Гертруду Стайн, которая предпочла ему гораздо более бытовое Everybody, заменив таким образом — в буквальном переводе — «Любого мужа» на «Любое тело». (Прим. перев.).

[2] Внебродвейская театральная культура возникла в Нью-Йорке после Второй мировой войны — как альтернатива чисто коммерческому и развлекательному Бродвею, что, собственно, следует из самого названия. Делала ставку на элитную и/или радикально настроенную публику. Сейчас существует порядка двух десятков Off-Broadway theaters, большая часть из которых уже давно превратилась во вполне успешные с коммерческой точки зрения предприятия. (Прим. перев.).