Любовь и хлеб: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Васька налил остаток водки в стаканчик и обернулся к хозяйке:

— Давай, с нами опрокинь! Как тебя величать, королева?

— Авдотьей, — просто сказала «королева», осторожно, чтоб не разлить, беря стаканчик полными белыми руками.

Авдотья выпила, улыбнулась и, когда Васька пододвинул к ней чашку с груздями и как бы между прочим спросил: «Одна, что ли?», ответила со смехом:

— Одна пока… — и улыбчиво прищурила свои большие темно-зеленые глаза.

Товарищи переглянулись. Авдотья подсела ближе, и, заглядывая им в глаза, будто выбирая, стала обстоятельно рассказывать о своей жизни.

Она — дочь попа, старовера, из Вологды, откуда их сослали в эту деревню. Матушка ее, попадья, скончалась при родах, а отец пропал в тайге, уйдя с ружьем за добычей. Его искали, не нашли, а она осталась невестой, которую никто почему-то не брал замуж. Авдотья объяснила это тем, что женихи были на исходе. Вот и пришлось пустить в дом охотничка Савелия, с которым она и обвенчалась вскоре. Как муж он незавидный — слаб здоровьем и уже в годах, но хозяин исправный и добытчик ценный. Сейчас Савелий четвертый день в тайге и вернется дня через три.

Васька немного опьянел, его клонило ко сну, он и сам не заметил, как положил руку на круглое плечо Авдотьи. Она же, глядя на задумавшегося грустного Григорьева, сняла с плеча руку, будто не руку, а пушинку:

— Рыжий, а веселый, — и засмеялась.

Усмехнулся и Григорьев, исподлобья наблюдая за Авдотьиным лицом.

— А не боишься… двое мужиков… ночью? — опросил Григорьев нежно и жалеючи.

Авдотья встала, расправила юбки и блеснула глазами:

— Чать у добрых-то людей и совесть с собой. Пойду стелить… Ты, рыжий, лезь на печь, а тебе, бородач, в прихожей постелю…

Когда убирала со стола посуду, наклонилась, задела бедром Григорьева, и волосы ее коснулись его щеки. Он вздрогнул, чувствуя, как забилось сердце и по телу разлилась сладкая истома. «Ну и ну! — сказал он сам себе и достал трубку. — В меня метит», — догадался, а вслух сказал:

— Закурю я… — будто спрашивая разрешения.

Авдотья улыбнулась ему глазами, вздохнула и пошла, ступая по половице тяжелыми белыми ногами. Шла она тихо, подняв грудь и чуть запрокинув голову, не двигая плечами — будто несла свое дородное пышное тело. Была она статная и величавая в своей атласной розовой кофте, стянутой в талии сборками, и в широкой ситцевой юбке. А волосы закручены в узел, и белая шея открыта.

«Счастливая, — оглядев Авдотью, подумал Григорьев, — муж не нарадуется». И позавидовал чужому счастью, красивой женщине, которая кому-то жена… Он вспомнил о Ганне, сердце его заныло, но не было уже в нем той боли, когда он оставался один, — сейчас он увидел другую молодую женщину, и Ганна как-то потускнела, отодвинулась куда-то далеко-далеко, за Днепр… Авдотья понравилась ему, было в ней что-то близкое и родное, — наверное, то, что и она счастлива только собой, но не жизнью… Он подумал о ней и о себе, поставил Авдотью рядом с собой и мысленно представил, как они стали бы жить вместе и уважать друг друга.

А что для жизни надо?

Об этом он думал, уже раздевшись, укладываясь спать на топчане в прихожей. Васька спал на печи, раскинув руки и ноги. Здесь, в прихожей, было темно, и Григорьев долго не мог уснуть, слыша шорохи и шаги. Авдотья несколько раз прошла мимо — то в комнату, то в сени, то во двор, что-то переставляя или разыскивая. Григорьев ворочался с боку на бок, а потом затих, вспомнив: «А что для жизни надо? Мне много не надо. Своя работа, жена и жить, чтобы так — средне… И чтоб люди уважали. А где споткнусь, чтоб не кричали: «Ты вор, а посему в тюрьму его!» Это уж дело власти… Власть — она власть и есть, иногда жестока, но она все дает рабочему человеку. Живи честно, работай — и все будет хорошо.

А жил ли я хорошо? Немного. Прошли годы, в которых жить-то хорошо надо было! Вот и наверстывай упущенные радости здесь, в тайге. И здесь жить можно: край богатый, простор и много хороших людей. Вот Авдотья…»

Григорьев увидел ее, входящую из сеней в длинной рубахе. Авдотья держала в руках крынку с молоком и шла осторожно к нему. Он закрыл глаза, будто спит, а она, поставив молоко на стол, как раз к его изголовью, сказала шепотом из-за плеча:

— Вот я вам парного принесла, попейте. Слышу, не спите, — и обернулась к нему, ожидая, что он ответит.

Григорьев отметил: «Хитрая. Надо с ней построже», — и глухо произнес:

— Ладно, иди.

Авдотья вздрогнула, грудь ее всколыхнулась под рубахой. Она закрыла глаза, стала расплетать волосы, держа приколки в зубах, потом подняла руки и, рассыпав приколки по столу, обидчиво вздохнула:

— Ну поговори хоть… — и наклонилась к нему.

— Что пришла-то?

Губами почти коснувшись его уха, доверила горячим шепотом:

— Аль не знаешь?.. — присела на край, перехватив дыхание и обняв себя за оголенные плечи. Топчан заскрипел.

«Тяжела баба», — успел подумать Григорьев и ощутил грудью ее бедро.