Монахиня Адель из Ада: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Теперь неплохо бы окончательно определиться с иерархией. Коренные жители СПб делятся на «зазывал», «кусателей», «вышибал», «кустиков» и, конечно же, элиту. Элита тут вполне проходит без кавычек. Фрейндлих, Образцова, Пиотровский… Список продолжить — выйдет парочка томов. Элита из числа аборигенов — корона города. Имперскому городу без короны никак нельзя.

У местных «зазывал» на вооружении множество приёмов. Есть и дежурная тирада: «Я звоню не потому, что соскучился, а потому что вижу: здесь ты устроишься лучше. Не будь дураком, переезжай! Говорю тебе: не пожалеешь!» Потом все эти обещания сбудутся, но с точностью до наоборот. А заманивший вас приятель вдруг исчезнет, начнёт прятаться. Когда вы сами его отыщете, будет невнятно блеять, мол, звонил, но не застал вас дома. Хотя вы сидели сиднем и никуда не выходили! Вы его за это сильно не ругайте, человек выполнял задание города — тут все на задании. Он завлекал не вас, а брызжущую энергией человекоединицу. Его миссия завершена, он успешно отчитался перед городом и, вероятно, уже получил новое задание. Ваш питерский приятель — обычный «зазывала». Потому и не звонит.

Стоя с вещами на питерском вокзале, не ругайте не встретивших вас «зазывал», не нервничайте и спокойно ждите: вами займутся. Скорее всего, «кусатели». Хуже — если сразу «вышибалы»!..

«Зазывалой» может быть не только человек, иногда хватит картинки с видом или календарика. А вот в «вышибалы» кого попало не берут, тут нужна влимятельная и могущественная личность, уровня царя — ведь заманить намного легче, чем согнать с насиженного места.

«Кусатели» бывают мелкие и крупные — всё зависит от масштаба вашей личности. На них тоже не стоит обижаться, они тоже на работе, хотя и не подозревают об этом. Их задача всевозможными сюрпризами и пакостями напоминать, что вы в гостях, и что недалёк тот день, когда надо будет убираться восвояси.

Словом, если вы не коренной, о Дверном Законе забывать не стоит. Совет тут может быть один: если вы человек рисковый и вам себя совершенно не жаль, попытайтесь срубить миллион в Петербурге. Но как потом быть с таможней? У каждой двери она есть, даже если её и не видно… Это самая злая таможня изо всех известных! Заработать в Питере можно много, ой, как много можно заработать! А вот вывезти… В основном результат нулевой, иногда даже с минусом.

Дверной Закон желательно знать, но, согласитесь, любой закон, если он существует, должен где-то лежать, в него надо иметь возможность время от времени заглядывать. А что делать, когда закон существует, но нигде не записан? Где достать экземплярчик, когда его нет?!

Глава 6 Город-Дверь всех гостей любит одинаково

Писательская масса — отдельный случай. Многие русские писатели жили и творили в Петербурге, но не надо забывать, что часть из них сюда «понаехали». Приезжий гений — тоже элита, но, к сожалению, не местная, не коренная. Петербург — писательская Мекка, а Мекка — место регулярного паломничества, приют временных гостей.

Если хочешь долго жить в Петербурге, не родившись там, ищи любовно-брачную зацепку. Перекати-полю, чтобы где-то задержаться, надо непременно зацепиться за кустик. А то выдует ветром.

Срок жизни на земле литературных гениев определён примерно сорока годами, из которых Петербург им выделаяет только шесть, не больше, если, конечно, не пожелают сочетаться браком с коренными. За шесть лет не женятся — добро пожаловать на выход! «Позвольте вам выйти вон!!!» А когда, собственно, бракосочетаться? Творческий процесс отвлекает от женитьбы, от официального слияния с аборигенками, а жаль…

Все без исключения приезжие, особенно писатели, уповают на свой жизненный опыт, ум и логику. Но в городе-Двери обычная логика, мягко говоря, неуместна.

Скромный и положительный юноша Фёдор Достоевский с обычной человеческой логикой дружил. Он собирался получить хорошее образование, и не за границей, хотя на это тоже деньги были, а на родине, в столице, как всякий патриот. Кому-нибудь менее предприимчивому и хваткому — да что там скромничать! — кому-нибудь менее сообразительному и способному к наукам, не может повезти в столице, априори, некоторым в больших городах вообще нечего делать. Слабым людям лучше вообще не соваться в большие города. Сильным же, наоборот, место только там, а где ж ещё? Всё это верно, но не для всех столиц. Столица-Дверь живёт по дверным законам, и все они у неё негласные, понятия «сильный-слабый» она не признаёт, для неё в определённом смысле все равны. Да и незнание законов не освобождает от ответственности!

Покинув отчий дом свежим майским утром, восемнадцатилетний Фёдор трясся в бричке и одновременно любовался пейзажами родной Московии. Дабы время скоротать, он сочинял рассказы о Венеции. По чужим словам, да и по книгам, он уже знал, что в Санкт-Петербурге мостов не меньше, чем в том дивном итальянском городе. Он слышал также, что в Петербурге сыро и промозгло, но это не пугало его, тяга в столицу была так велика, что даже болезни не казались большим препятствием. Фёдору было невдомёк, что тяга эта родилась не у него внутри. Его затягивало сквозняком, и чем ближе он подъезжал к Большой Двери, тем неумолимее его затягивало.

Фёдор знал, что на чужбине надо бы поаккуратнее с деньгами. Нет, он, конечно же, не Чичиков, и трясти копейками не собирался, тем более что «Мёртвые души» будут написаны четырьмя годами позже, да и то в Италии. Но что с деньгами надо бы поосторожнее, это он знал преотлично — теория общеизвестная. Однако в Петербурге общеизвестные теории без надобности. Город-Дверь никогда не жил чужим умом, он руководствуется Законом Двери, а посему никакие правила, установленные людьми, ему не указ.

Достоевский рано лишился матери. Она преставилась, по странному стечению обстоятельсв, в возрасте его кумира, поэта Пушкина, причём, в один с ним год. Отец скончался двумя годами позже, так и не успев ничему научить сына. Так что, житейскую науку Фёдор постигал самостоятельно, да ещё и в таком неудачном месте! Можете себе представить, что ему, юному приезжему, пришлось тогда пережить. Не потому ли он с такой яростью сражался за права маленького человека? Кстати, мог бы этого и не делать. Среднестатистические «бедные люди» Петербурга, если разобраться, обычные мазохисты, не пожелавшие своевременно покинуть Город. Им нравилось стоять в дверном проёме, терпя пинки и унижения, теряя человеческий облик, доводя себя до крайней нищеты.

Перед самым приездом Фёдора кто-то, видимо, шепнул им, мол, едет защитник страдальцев, Великий Сочувствующий. Они срочно воспрянули духом, повынимали из карманов замусоленные челобитные, которые у них давно уже никто не принимал, и стали махать ими, как флагами. Затем обступили толпой, низко поклонились юноше, как батюшке-царю, вот он и размяк. Гнать их в шею надо было, а он книги про них сел писать, революцию задумал. В благодушной Москве девятнадцатого века недовольных было куда как меньше. Правду люди говорят: если бы Пётр столицу не перенёс, то и революции бы не было.

Начиная учёбу в Инженерном замке, он не догадывался, что станет великим писателем, и все отведенные городом шесть лет учился на военного инженера. В конце этого срока ему, как и всем приезжим, был дан вежливый Сигнал к отбытию: царь лично обозвал его идиотом. Будучи сам неплохим инженером, неугомонный «вышибала» Палкин раскритиковал «нелепейший проект», чем изменил ход не только русской, но и мировой литературы. Смертельно обиженный Фёдор уволился в чине поручика и вскоре уже сидел за конторкой, строча роман «Бедные люди». В нём он провёл читателя по самым мерзким, самым мрачным закоулкам Петербурга, ясно дав понять, кто на самом деле идиот и враг простого народа.

Не ограничившись литературными нападками на власть имущих, Фёдор Достоевский подался в различные кружки, после чего был арестован и приговорён к расстрелу. Правда, царь пожалел преступника, заменив казнь четырьмя годами каторги, с последующей службой рядовым в Семипалатинске.

Шесть лет в Петербурге для большинства приезжих — крайний срок. Можно, конечно, рискнуть и остаться подольше, но это уже «с конфискацией». Да-да, не смейтесь, так и было написано в смертном приговоре, вынесенном Фёдору Достоевскому. Перед несостоявшейся, инсценированной, казнью у него отобрали не только всё имущество, но и титул потомственного дворянина. Тогда шёл уже десятый год его пребывания в городе — срок сверхкритический.

Вернувшись в город после десятилетнего отсутствия, Фёдор Михайлович, чисто инстинктивно, стал осторожничать: то за границу выедет проветриться, то в Старую Руссу — за вдохновеньицем. К слову сказать, на стороне писалось лучше и думалось яснее.

Но самое большое счастье привалило Достоевскому в середине 1860-х, когда он женился на коренной девице Анне Сниткиной. Перекати-поле нашло свой кустик, и все дела пошли на лад. Жаль, что поздновато, что лишь к концу жизни.

Перед тем как пригласить на выход, город обязательно даёт сигнал. Вовремя услышите его — и «вышибалы» не понадобятся. Они нужны лишь тем, кто сигнала не слышит. Обозвали идиотом — начинайте собирать вещички. Либо женитесь на местной красавице.

Пушкин до такой степени влюбился в Царское Село, что, обвенчавшись с Натали в Москве, решил остаток жизни провести поближе к месту своей юности. Правильно, так и надо было сделать! Поселился бы в Селе, так и дуэли бы не было. Зачем было мимо проезжать, лишних 22 километра трястись по ухабам? Где Село, а где станция Санкт-Петербург! Пушкин с Натали оба приезжие, и сочетаться браком с Городом им не суждено было никогда. Пушкин прожил в Городе с семьёй неполных 6 лет (неплохо бы запомнить эту цифру), оставив после смерти 120 тысяч рублей долга, при годовом доходе в 7 тысяч. Царю этот долг пришлось выплачивать — не пускать же по миру вдову Первого Поэта! Последняя дуэль, которая фактически была четвёртой, явилась для поэта спасительным исходом. «На свете счастья нет, а есть покой и воля…» Это ведь его, пушкинские, строки… Дантес Дантесом, но как объяснить, что журнал-кормилец «Современник» упрямо не хотел продаваться?

Приезжий архитектор Монферран был счастлив называться главным архитектором Исаакиевского собора, несмотря на издевательства местных коллег. Те браться за шедевр боялись (слишком уж болотистая местность), но указания давали наперебой. Говоря по-нашему, «устроили хлопцу дедовщину», целую комиссию против него организовали. Монферран все эти издевательства терпел с улыбкой. Кто он, если по большому счёту? Лимита, безработный француз, которому после войны 1812 года особенно приткнуться было негде. Это сейчас туристы охают да ахают, глядя на его творение, а в день приёмки объекта царь даже руки ему не подал. Царю в наружных горельефах привиделось немало оскорбительного: наглый французишка вылепил себя рядом с ним самим! В общем, государевых упрёков Монферран не вынес и умер от сердечного припадка. Царь, в принципе, не виноват, его самого использовали. Кто? Подземные силы, о которых речь пойдёт чуть позже, и не раз.

Монферран отбыл на родину в гробу, который вывозила французская супруга. Вместе с драгоценным скарбом, нажитым за сорок лет! Увы, скарб на границе конфисковали. Не отдал город-Дверь ничего из своего, не выпустил наружу. У любой двери есть своя таможня, подчас невидимая глазом.

Ещё один приезжий, архитектор Карло Росси, начальник петербургских архитекторов девятнадцатого века, умер в крайней нищете. Тоже артачился, не уезжал до последнего. И жениться не хотел на местных — как ни уговаривали. Потому и скончался в полном забвении, говорят, от холеры, а там кто его знает…

А в Третьяковке есть отдельный зал, посвящённый скульптору Шубину. В петербургских музеях его шедевров тоже навалом — этот обожатель мрамора предпочитал трудиться именно в Северной Столице. Приехав в Петербург, он никому не дал работать, разогнал всех конкурентов, лично сам понаделал мраморных статуй, бюстов и бюстиков членам царской семьи, их любовникам, любовницам и дальним родственникам. И чем же дело кончилось? Домиком в деревне, но не крепеньким, а так себе. Своё могучее состояние он оставил там же, где и заработал…

А приезжий певец Шаляпин слишком долго пел в Мариинском театре, допелся до того, что зарплату ему начали давать мукой и сахаром. Если бы не нарком Луначарский, надоумивший певца выехать на гастроли за границу и там остаться, памятник Шаляпину на Новодевичьем кладбище выглядел бы не так вальяжно…

Художник Александр Иванов, местный-коренной, абориген, устав сочувствовать приезжим Сурикову-Васнецову-Репину, посоветовал им в Москву переселиться. Что было дальше? Сплошная радость и восторг! Не без участия Саввы Морозова, конечно. Друзья так тешились успехом, что и Поленов перевосхитился, вслед за ними отбыл в Первопрестольную. А ему-то уезжать было зачем? Питерский он, коренной. Но всё равно уехал, начал дворики московские малевать.