Евгений Шварц. Хроника жизни: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Но основной — главной — работой во всей этой суматохе, был все-таки «Медведь», которого Шварц начал писать ещё в Москве, в конце 1944 года. Теперь, 16 января сорок шестого года, он записывает: «Вот и пришел Новый год. Сорок шестой. В этом году, в октябре, мне будет пятьдесят лет. Живу смутно, пьеса («Медведь») не идет. А когда работа не идет, то у меня такое чувство, что я совершенно беззащитен, и всякий может меня обидеть…».

И ещё через полтора месяца: «4 марта. Я вот уже восьмой день пишу не менее четырех часов в день. Пишу пьесу о влюбленном медведе, которая так долго не шла у меня. Теперь она продвинулась. Первый акт окончен и получился».

10 апреля: «Читал Акимову. Едва не поссорился с ним. Целый месяц не разговаривал. Он очень тяжелый человек. Теперь как будто помирились. Пишу второй акт. Застрял на сцене встречи переодетой принцессы с медведем. Переписываю чуть ли не в шестой раз».

3 мая: «Был сегодня днём в Комедии. Актеры встречают меня всегда радостно, и это меня радует…».

А чуть раньше, 17 апреля, в Ленинград пришла телеграмма, в которой говорилось, что к Шварцу «выезжает режиссер студии <Союздетфильм> Фрэз» и что «надеемся, что Вас заинтересует наше предложение».

Предложение, действительно, заинтересовало писателя, тем более что ему казалось, будто с «Золушкой» и «Водокрутом» всё уладилось. А «Медведь» ещё в зачаточном состоянии, да и сроки тут не давят.

Илья Абрамович Фрэз хотел поставить фильм о ребятах, идущих «в первый раз в первый класс». Фильм должен был называться «Первая ступень». Заявка была написана, послана в ГУПХФ и принята там. Студия получила разрешение заключить с Шварцем договор на сценарий.

Договор был заключен 22 мая. Срок сдачи — 5 июля.

Несколько раз приезжал в Ленинград режиссер, ходил по школам, встречался с педагогами, собирал материалы. Обсуждали сцены сценария. И «Первая ступень», теперь переименованная в «Первоклассницу», была написана Шварцем почти вовремя.

Но лучший друг писателей, режиссеров, артистов, художников и композиторов почувствовал вдруг, что на его дружбу все перечисленные «друзья» отвечают как-то не адекватно. И обиделся. И в прессе началась мыльная опера о безответной любви. Первая серия называлась постановлением ЦК «О журналах «Звезда» и «Ленинград» (14.8.46), вторая — «О репертуаре драматических театров и мерах по его улучшению» (26.8.), третья — «О кинофильме «Большая жизнь»» (4.9.) и т. д. Более или менее неважная, но устоявшаяся жизнь, вмиг рухнула. Были ошельмованы Анна А. Ахматова и Михаил М. Зощенко; положены на полку вторые серии «Большой жизни» и «Ивана Грозного», «Белинский», «Простые люди» и прочее.

«Когда грянула Ждановская речь, мы были в Риге, шли съемки «Золушки», — вспоминала Елена Владимировна Юнгер. — Через несколько дней к нам зашел Евгений Львович. Николая Павловича не было дома. «Пойдем навестим Анну Андреевну, — сказал Шварц. — Я думаю, каждый визит ей сейчас дорог и нужен». Мы вышли на Невский, пошли пешком до Фонтанки (от улицы Гоголя. — Е. Б.). Почти всю дорогу молчали.

Поднялись по лестнице. Входная дверь в квартиру была не заперта. Мы вошли в широкий светлый общий коридор. Комната Анны Андреевны находилась как раз напротив входа. Дверь в её комнату загораживала высокая стремянка. На её верхушке, под потолком, сидел человек и возился с электрическими проводами. Мы постучались. После паузы в щель выглянула незнакомая женщина. «Подождите, пожалуйста, немного, Анна Андреевна сейчас выйдет», — сказала она. Мы сели на широкий подоконник. Человек спустился с лестницы, отодвинул её вдоль стены от двери, забрался на неё опять и продолжал свою возню с проводами. «Это устанавливают приспособление для прослушивания», — сказал Евгений Львович. Я с ужасом посмотрела наверх.

Вышла Анна Андреевна. Такая же, как всегда, сдержанная, приветливая, пожалуй, несколько бледнее обычного. Извинилась, что заставила ждать, сказала, что очень рада нас видеть, пригласила в комнату.

— Как назло ещё перегорел свет, пришлось вызвать монтера.

Шварц поделился с ней своими предположениями.

— Нет, вовсе нет, — даже засмеялась она, — хотя это было бы неудивительно.

Внешне она была совершенно спокойна. Никому бы и в голову не пришло, что случилось нечто экстраординарное. Поразительная, нечеловеческая сила духа».

У Евгения Львовича, как и у Елены Владимировны, было нечто другое. Их душевное состояние можно определить, как собственное достоинство. Это не «политическое неповиновение» сегодняшнего времени. Просто им было унизительно сторониться человека, попавшего в опалу. В отличие от «подавляющего» большинства, представители которого, встречаясь случайно с отвергнутым, например, с Зощенкой, переходили на другую сторону улицы.

Кстати, о Зощенке. И его не сторонился Евгений Львович, поддерживал материально, когда у самого бывала такая возможность. Свидетельством тому сохранившаяся записка Михаила Михайловича: «Дорогой Женя! Несколько раз звонил Вам и заходил. Все не застаю. Вероятно, Вы в отъезде? Опрометчиво поступаете с кредиторами — не сидите дома в то время, когда кредиторы осаждают Вас, стремясь отдать свой долг (200 р.) Если в ближайшие дни не появитесь, то деньги, вероятно, будут потрачены. И тогда пеняйте на себя и на свое (не по возрасту) легкомыслие. Хотел сунуть деньги в Ваш почтовый ящик, но побоялся, что их сопрут Ваши злобствующие соседи. Ваш М. З.». С «кредиторами», конечно, описка.

24 сентября состоялось очередное заседание Художественного совета Ленфильма. На повестке дня — просмотр и обсуждение отснятого материала по картинам «Золушка» и «Улица Росси». Председательствует директор студии И. А. Глотов.

«Председатель: Есть предложение сначала заслушать режиссеров, потом приступить к обсуждениям ввиду того, что мы должны уяснить себе точку зрения режиссера. Режиссер скажет, что нужно исправить по сценарию и возможно ли в дальнейшем работать по данному сценарию. Начнем с «Золушки»…

Н. Н. Кошеверова: Мы много думали о сценарии в свете последнего постановления ЦК ВКП(б) и пришли к убеждению, что жанр этой вещи вполне возможен, что вредного в нем ничего нет. Это — жанр сказки, жанр комедии, но это углубленная вещь, и из неё можно извлечь для нашей молодежи много полезного… О чем говорится в картине? О благородных чувствах, о девушке, которая собственным трудом добивается счастья. Она не только пребывает забитой, но она должна, несмотря на свою подневольность, защищать своего отца, находить радость в труде. Нужно, чтобы она не была забитой, этого не нужно вытягивать у Золушки, но нужно вытянуть мораль воспитательного значения, чтобы на этой сказке молодежь могла почерпнуть для себя полезные вещи в смысле благородного отношения друг к другу. Это можно сделать не вульгаризируя вещь, так как это сказка, у неё есть свои законы. Но необходимую мораль можно вытянуть и из самого образа и характера Золушки…».

Простим Надежде Николаевне косноязычие. В нем чувствуется растерянность, непонимание, чего, каких слов, от неё ждут. Она очень хочет снимать этот фильм. Но Худсовету нужно бросить кость. И она начинает придумывать переделки. То она говорит, что «нужно найти умный глаз у короля не только в актерской интерпретации, но и в самой вещи», то «первая сцена — спальня, которая неудачна», то «фея должна являться морализирующим началом», и так далее. Короче говоря, «Шварцу мы посылаем подробное письмо, что нужно делать, как нужно дорабатывать…».

Козинцев поддержал режиссера. А в последующих выступлениях неожиданно возник вопрос о неуважении автора к сказке. «Меня беспокоит, что тут непрерывное недоверчивое отношение к сказке, — сказал начальник сценарного отдела студии Л. Жежеленко, — и я не понимаю, почему обращаются к сказке, если она вообще не удовлетворяет. Если у нас почему-либо не получается, замените другой вещью, а не старайтесь подобрать огромное количество подпорок, от сказки не идущих… Меня коробит непрерывное неуважение к сказке, которое здесь происходит в материале и даже в тех задачах, которые будут выдвинуты по линии переделки сказки перед Шварцем…».

«Я. Б. Фрид: Я не вижу возможности ставить этот материал в силу того, что он, с моей точки зрения, является порочным… В образе Золушки я не обнаружил активной любви к труду, равно как не обнаружил традиционной обаятельности в других образах. Все остальные персонажи, окружающие Золушку, удивительно несимпатичные лица. Дегенеративен Гарин, который никак не вызывает симпатии, неприятен принц — рахитик с разжиженными мозгами. Почему его такого должна любить Золушка? Все это действует так, что начинаешь беспокоиться за весь материал в силу того, что он, с моей точки зрения, является порочным.

С. Васильев: Мне кажется, что сценарий Шварца был малоинтересен с точки зрения идейной и художественной стороны. Что сказка была пересказана неясно. Не было простого изложения кинематографическим языком известной сказки… Относительно уважения или неуважения к сказке. Это неуважение к сказке проявлено автором прежде всего в сценарии. Он её так трактует, и поэтому нельзя криминировать к постановщикам…».

Были, конечно, и заступники — и у автора, и у режиссеров. И, тем не менее, страсти так разгорелись, что И. Глотов вынужден был остужать пыл особенно рьяных товарищей. «Ряд сегодняшних выступлений мне не понравился. Я считаю, что такие выступления свидетельствуют о недостаточно серьезном отношении к порученному делу… Тема Золушки нам утверждена Министерством в общем тематическом плане на 1946 год. Министерство кинематографии у нас эту тему не сняло, а, наоборот, дало 7 миллионов рублей и поручило за счет расхода этих денег дать высокоидейную и высокохудожественную картину… Мы с вами неоднократно возвращались к этой теме, обсуждали литературный сценарий, и художественный совет единодушно принял его. Режиссерский сценарий был утвержден на основании наших постановлений, и сейчас поздно говорить, нужна или не нужна эта тема, её надо правильно решить…».

Сценарий был сложен для съемок, поэтому ещё раньше, до этого худсовета, Кошеверовой, у которой «Золушка» была лишь второй самостоятельной постановкой, придали тоже, в общем-то, начинающего Михаила Шапиро, её сорежиссера по «Черевичкам». Во время этого худсовета было решено, что курировать съемки будет Г. М. Козинцев, который сказал: «Тут два пункта. Первый — желательно присутствие Шварца, так как в этом материале без него трудно разобраться. Передать текст Шварца гораздо труднее, чем текст обычного сценария. Второй — все, что от меня нужно, я с большим удовольствием сделаю, но, кажется, с этим материалом не так будет просто…».

Евгений Львович на этом заседании отсутствовал. Он был в Сочи, куда его увез Акимов, чтобы под его присмотром Шварц работал над новой, «современной», пьесой для театра Комедии. Шварц решил написать пьесу, которая рассказывала бы о трудностях, с которыми сталкиваются молодые в первый год брака. С ней-то и маялся Евгений Львович в Сочи.

— Только что произошло событие, тень которого все сгущалось, — решение о журналах «Звезда» и «Ленинград». И мы отбрасывали мысли о том, каковы последствия этого решения для всех нас. Тоже невеселая работка… Но чувствовался мой любимый юг, море… Я любил смотреть с пристани в воду. Водоросли на столбах дышали с прибоем. Рыбы проходили возле — все больше зеленушки и собаки, которых не едят. Море ты чувствовал везде, даже в столовой… Я подходил к морю, к самым волнам. И кроме радости, возникало желание, безбрежное, но тоже праздничное. Это желание ближе понять или сойтись с морем, чем это тебе дано. Ты не достигал этого, купаясь или в лодке. Море оставалось само по себе, а ты сам по себе. Больше всего приближался ты к морю, когда, ни о чем не думая, лежал на берегу…