— По имени и по моим рассказам. Да нет! Не догадаешься… Сержа!
— Разговаривала с ним? — тревожно осведомился я.
— Да! Как он был смущен! Жаль, что ты не мог видеть. Смех! Он ведь намеревался покончить с собой от отчаяния, а между тем жив и здоров! Я не удержалась и захохотала ему в глаза. Но он, как человек благовоспитанный, ни слова не намекнул о прошлом.
— Надеюсь, что ты не звала его к нам?
— Нет. Но ведь он для меня не существует, это все равно. Хорошо ли я сделала, что рассказала тебе об этой встрече?
— Конечно, хорошо! Поцелуй меня!
Она немедленно переменила мотив разговора, обращая мое внимание на подробности своей прогулки с кормилицей, на массу публики на улицах.
XXXIII
Некоторое время спустя после этой сцены я вернулся откуда-то домой и, направляясь к дверям жениного будуара, услыхал ее голос, резко говоривший:
— Ах, наплевать! Она мне надоела до черта!
Такие непривычные выражения неприятно подействовали на меня. Я вошел.
— О ком это ты говоришь? — обратился я к Изе.
— Мы толкуем о горничной! — поспешно объяснила графиня, сидевшая вдвоем с дочерью.
— Но тебе не следует, дитя мое, — с легким упреком сказал я, — выражаться так даже о прислуге! Чем ты, недовольна?
— Так, ничем особенно. Она плохо служит. Вообще я сегодня расстроена. Твоя мать больна.
— Моя мать? Она лежит?
— Нет, головной болью страдает.
— Отчего же ты не побудешь с ней?
— Она желает остаться одна.
Я поспешил к матери и застал ее в сильном волнении. Глаза ее были красны, и она едва удерживалась от слез.
— Иза сказала, что ты больна, мама.
— Ничего, голова болит.
— Ты плакала?
— Да… от невыносимой боли.
— Ты пожелала остаться одна?
— Да. Шум усиливает боль.
— Может быть, тебя кто-нибудь расстроил?
— Никто!
Но при этих словах она бросилась мне на шею и залилась слезами. Я испугался.
— Скажи мне, что случилось?