Нодье Ш. Читайте старые книги. Кн.1: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Шарль Нодье ЧИТАЙТЕ СТАРЫЕ КНИГИ

Новеллы, статьи, эссе о книгах, книжниках, чтении

Книга 1

О Шарле Нодье и его книжных пристрастиях

Когда французский писатель Шарль Нодье (1780–1844) захотел наградить главных героев двух своих повестей — ”Фея хлебных крошек” и ”Бобовое зернышко и Цветок горошка” — счастливой жизнью в своеобразном ”земном раю”, то притягательнейшим украшением этих райских уголков оказались великолепные библиотеки, в которых ”было собрано все самое превосходное и полезное, что создали изящная словесность и наука, все, что необходимо для услаждения души и развития ума в течение долгой-долгой жизни”.

Повести, о которых идет речь, — сказочные, и приключения, происходящие с их героями — влюбленным в мифическую царицу Савскую плотником Мишелем и крошечным мальчиком по имени Бобовое зернышко, — откровенно фантастичны, зато страстная любовь к книгам, восторг, охватывающий обоих героев при виде тщательно подобранной и на удивление богатой библиотеки, — чувства непридуманные. Их подарил своим персонажам автор. Страстным библиофилом был именно он, Шарль Нодье. Недаром еще в семнадцатилетнем возрасте он умолял друга прислать ему некий библиографический словарь в таких выражениях: ”Эта книга составляет предмет моих самых упоительных мечтаний. Я думаю о ней непрестанно; в ночной тиши передо мной встает желанный образ… подчас мне кажется, что она уже моя… я просыпаюсь… оглядываюсь… и не нахожу ничего, кроме мрака иллюзий”. Выведя в рассказе ”Библиоман” чудака-маньяка, ”помешанного” на книгах, он отдал ему многие ”библиографические” замечания и соображения, которые вполне всерьез высказывал ”от себя” в своих библиофильских статьях; такая самоирония вообще характерна для Нодье, однако отношение его к книгам было очень и очень серьезным.

Книга значила для Шарля Нодье очень много — так много, что порой кажется: эта страсть способна была навсегда вытеснить из его сердца все остальные. Однако полагать так — значит жестоко заблуждаться. В жизни Нодье было много других увлечений; писатель этот тем и удивителен, что делил себя между областями науки и словесности, которые на первый взгляд довольно-таки далеки друг от друга.

Родился Шарль Нодье в 1780 году в семье безансонского адвоката. В год, когда началась Великая французская революция, ему, следовательно, было девять лет. Нодье-старший был настроен весьма радикально, и в двенадцать лет Шарль вступил в безансонское Общество друзей Конституции — клуб, близкий к якобинцам. Революционные речи, произнесенные приблизительно в эту же пору, принесли ему славу чудо-ребенка. Однако на энтузиазм Шарля постепенно накладывались впечатления совсем иного толка. Позже он вспоминал, как присутствовал при казни бывшего капуцина, а затем крупного революционного деятеля Эложа Шнейдера; тот, кто еще недавно посылал множество людей на плаху (нередко без всякой вины, исключительно из соображений личной мести), теперь сам принял смерть под ножом гильотины. Двойственное отношение к революции и восставшему народу (или толпе?) сохранилось у Нодье до конца жизни. С одной стороны, он всегда верил в творческую силу народа: ”Где находят прибежище возвышенные помыслы человека, когда рушится общество? Они находят его в народе, поскольку именно в народе хранятся, развиваются и крепнут все элементы цивилизации[1]. С другой стороны, писатель всегда помнил о том, как страшен может быть порыв толпы, если его не направили на благие дела.

В 1802 году Нодье приезжает в Париж и вступает в общество ”Медитаторов” — молодых людей, которые пытались, отгородившись от современной цивилизации, создать братство ”античных мудрецов”. Общение с ”медитаторами”, утрата возлюбленной, скончавшейся во цвете лет, — все это, вкупе с литературной модой, повлияло на стиль ранней сентиментальной прозы и поэзии Нодье (повесть ”Стелла, или Изгнанники”, 1802; сборники ”Опыты юного барда”, 1804 и ”Скорбящие, или Извлечения из записок самоубийцы”, 1806).

Однако в душе Нодье жил не только меланхолический мечтатель, но и политический бунтарь, ненавистник тиранов. В 1801 или 1802 году Шарль сочинил сатирическую оду, направленную против Наполеона, в ту пору первого консула; ода эта, быстро получившая популярность, была напечатана анонимно, однако в декабре 1803 года в письме министру полиции Фуше Нодье неожиданно сам сознался в своем авторстве. За этим ”автодоносом” последовали события, о которых Нодье потом не раз вспоминал с гордостью, ибо он выступил здесь в почетной роли жертвы политического произвола. Месяц с небольшим автор сатирической оды провел в тюрьме Сент-Пелажи, а затем благодаря хлопотам отца был выслан в родной Безансон под надзор полиции. Здесь он вступил в тайное общество ”Филадельфы”, первой политической акцией которого должно было стать покушение на императора в горах Юра (1805). Из этой затеи ничего не вышло: о готовящемся покушении стало известно Фуше и он приказал покончить с этим делом, произведя несколько арестов. Лично Нодье, по-видимому, ничего не угрожало, однако он самовольно покинул Безансон и около полугода скитался по лесам и горам, наслаждаясь, очевидно, и вольным, ”естественным” существованием, и сознанием опасности (как мы уже сказали, вымышленной или, во всяком случае, сильно преувеличенной). К ”оседлой” жизни беглец вернулся благодаря протекции друга отца, префекта департамента Ду, столицей которого был Безансон.

Позже, в конце 1820 — начале 1830-х годов Нодье, уже известный писатель, с 1824 года хранитель библиотеки Арсенала, хозяин салона, где собирался цвет тогдашней литературы, постепенно приобрел в глазах современников репутацию чудака, который только и умеет, что сочинять фантастические истории да читать старые книги; бунтарская его юность стала казаться очередным розыгрышем присяжного мистификатора, известного ироническим складом ума, а рассказ о тюремных злоключениях — выдумкой ради красного словца. Между тем для самого писателя душевный опыт, обретенный в юности, имел большое значение. На собственном опыте Нодье испытал, каково это — ощущая в себе огромные силы, ненавидя тирана-узурпатора, не иметь возможности проявить себя на общественном поприще и громко заявить о себе миру. Вероятно, не только книжные впечатления (например, от чтения ”Разбойников” Шиллера), но и собственные воспоминания положил Нодье в основу произведения, принесшего ему европейскую известность, — опубликованного в 1818 году романа о благородном разбойнике ”Жан Сбогар”.

Литературное наследие Нодье любопытно тем, что разные, очень далекие одна от другой творческие манеры соседствуют здесь в произведениях, написанных едва ли не одновременно. В 1820 году он выпускает, например, ”чувствительную” повесть ”Адель”[2], а в следующем году — фантастическую повесть ”Смарра”, где сентиментальности нет и в помине; дух ”неистового романтизма” с его пристрастием к ужасам и кошмарам сочетается здесь с тонкой стилизацией античной литературы (прежде всего, романа Апулея ”Золотой осел”).

В 1830 году Нодье публикует ”Историю Богемского короля и его семи замков”; в этом романе, где соединились традиции Стерна и Рабле, необычно все, от ”игрового” шрифта, не уступающего самым смелым образцам современного книжного дизайна, до взбалмошного, постоянно кого-то передразнивающего и над кем-то (не в последнюю очередь над собой) подсмеивающегося повествователя, который к тому же выступает сразу в трех ипостасях[3]. И вот одновременно с ”Историей Богемского короля” Нодье пишет автобиографический цикл ”Воспоминания Максима Одена” (1831), в который входят сентиментальные повести, до крайности похожие на повести 1810-х и 1820-х годов (повсюду одна и та же неминуемо погибающая в ранней юности героиня и один и тот же мечтательно-восторженный герой-повествователь). Читателям было настолько трудно привыкнуть к ”жонглированию” стилями, которым мастерски владел Нодье, что в издательской практике даже вошло в привычку печатать сентиментальную новеллу о слепом юноше и его неверной возлюбленной, которую писатель включил в иронического ”Богемского короля”, отдельно от романа, — слишком уж силен был контраст между ерническим тоном романа и чувствительной атмосферой новеллы.

В XIX веке наибольший успех имели именно сентиментальные произведения Нодье, его ”добродушные” сказки (они многократно переиздавались, постепенно приближаясь к ”безобидной” литературе для детей дошкольного возраста). В XX веке нужнее, актуальнее оказались произведения другого плана: фантастическая повесть ”Фея хлебных крошек”, посвященная безумцу, который наперекор расчетливому, эгоистическому обществу верит в сказку и любовь; сатирические повести, которые современный французский исследователь, воспользовавшись выражением самого Нодье, назвал ”циклом здравомыслящего насмешника” — язвительный упрек обществу, где изобретений и технических усовершенствований становится все больше, а добрых чувств и здравого смысла — все меньше.

Мы охарактеризовали литературное творчество Нодье по возможности кратко, но хочется верить, что и по этому краткому очерку видно: Нодье был писателем незаурядным, писателем со своим лицом, достойным занять место рядом с такими корифеями французской литературы первой половины XIX столетия, как Виктор Гюго (который, кстати, очень многим, в частности любовью к Шекспиру, обязан Нодье, своему старшему товарищу), Альфред де Мюссе или Стендаль.

Но вот что удивительно: мы познакомились с Нодье-писателем, но список его творческих интересов далеко не кончен. Ибо Нодье был еще:

— профессиональным энтомологом, автором ”Рассуждения о назначении усиков у насекомых и об их органе слуха” (1798; в соавторстве с Ф. М. Ж. Люкзо) и Энтомологической библиографии” (1801), которую одобрил сам Ламарк[4];

— профессиональным лингвистом, автором книг ”Толковый словарь французских ономатопей” (1808), ”Критическое рассмотрение французских словарей” (1828) и ”Начала лингвистики” (1834), а также множества статей, посвященных проблемам языка;

— профессиональным литературным критиком: в 1810—1820-х годах он опубликовал в периодической печати множество рецензий, откликаясь и на значительные, и на ничтожные новинки французской и иностранной литературы, причем не просто хвалил или осуждал, но стремился разглядеть во всяком произведении выражение художественных и социальных тенденций и потребностей эпохи.

Не так уж мало для одного человека?

А ведь впридачу ко всему этому Нодье был еще талантливым и многоопытным библиографом и библиофилом — о чем, собственно, и пойдет дальше речь.

Почему мы выбрали для перевода библиофильские сочинения Нодье? Ведь среди его современников были профессиональные библиографы, историки книги и коллекционеры очень высокого класса: Габриэль Пеньо, Жак Шарль Брюне, чуть позже Библиофил Жакоб (Поль Лакруа). Ответ, казалось бы, напрашивается сам собой: Нодье был талантливым писателем, а ведь всегда интересно, что думает о книгах писатель, особенно если он — мастер стиля, ироничный парадоксалист, выражающий свои мысли изящно и остроумно. Дело, однако, не только в этом. От прочих библиофилов его времени Шарля Нодье отличает одно весьма существенное свойство: его библиофильские работы гораздо шире рамок книговедения или библиофилии в собственном смысле слова.”Библиография, — писал он в 1815 году, — есть история наших открытий и гипотез, нашего ума и вкуса, а главное, наших безумств. Это наука, предмет которой неисчерпаем”[5]. Нодье был, если можно так выразиться, библиофилом-публицистом и, рассуждая о старых книгах, размышлял одновременно о настоящем и будущем родной страны (да и всего человечества). В основе его библиофильских статей лежала оригинальная историко-литературная и социальная концепция, которая, хочется верить, окажется для современного читателя не менее интересной, чем строго библиофильские суждения писателя о необрезанных полях и золототисненых переплетах. С этой концепцией нам и предстоит теперь познакомиться подробнее.

В первой трети XIX столетия библиофильство и библиография носили во Франции своеобразный характер. В послереволюционной Франции многим памятникам старины, начиная со средневековых замков и кончая книгами, грозила гибель: их скупали и нередко уничтожали люди, даже не подозревавшие об их ценности. Появилось даже новое ремесло — ”книжное живодерство”: ”специалисты” сдирали с книг богатые переплеты и пускали сафьян или телячью кожу на изготовление женских туфелек, а бумагу — ту, что получше, — на кульки для бакалейщиков (та, что похуже, снова попадала в чан бумажника и служила для изготовления картона). Нодье одним из первых начал ту борьбу за сохранение памятников французской культуры — и словесных, и архитектурных, и живописных, — которую вскоре продолжил его знаменитый современник Виктор Гюго. Едва ли не в каждой работе из тех, что вошли в настоящий сборник, Нодье призывает новых толстосумов, буржуа-нуворишей, обратить внимание на гибнущие книжные сокровища и иронизирует над теми, кто ценит одно лишь новое и не ощущает прелести старинных книг и старинных авторов.

До какой-то степени охране и возрождению литературы и книжного искусства прошлого служит любой каталог старых книг; Нодье не раз восславлял такие каталоги; свое уважение к их составителям он высказывает в рецензии на ”Учебник книгопродавца и любителя книг” Ж. Ш. Брюне^{1} и в статье ”О масонстве и тематических библиотеках”. Сам он, однако, каталогами не занимался, хотя и оставил нам описания своих книжных собраний. Достаточно сравнить ”Заметки об одной небольшой библиотеке” Нодье[6] с им же отрецензированным ”Учебником книгопродавца и любителя книг” Брюне и ”Рассуждением о выборе книг” Пеньо, чтобы увидеть разницу. Брюне и Пеньо — ученые, их интересует библиография и история книги как таковая: история изданий, раскрытие анонимов и псевдонимов, качество экземпляров и пр. Все это, разумеется, небезразлично и Нодье, но в первую очередь его влечет совсем иное — исторические судьбы и человеческие характеры, встающие за страницами редких старых книг.

В нашем сборнике представлены основные этапы ”библиофильского” творчества Нодье: 1812 год — первое издание книги ”Вопросы литературной законности”, рассказывающей, говоря словами русского критика О. Сомова, ”об уступке сочинений, о подменении имени сочинителя, <…> о вставках чужих сочинений, <…> о подделках, состоящих в точном подражании слогу известных писателей”[7]; 1820-е годы — статьи (в первую очередь рецензии) в периодической печати; 1829 год — книга ”Заметки об одной небольшой библиотеке” (рассказ о редких и любопытных книгах из собственного собрания); 1834 год — основание вместе с издателем и книгопродавцем Ж. Ж. Тешне журнала ”Бюллетен дю библиофил” и публикация в нем многочисленных библиофильских статей; наконец, 1844 год — посмертная публикация рассказа ”Франциск Колумна”. Как характерно и закономерно, что последним произведением Нодье оказалась эта ”библиографическая новелла”!

Нодье хорошо сознавал, что безмерная любовь к книгам, пренебрегающая содержанием ради формы (переплет, поля и пр.), — болезнь, мания; он не раз писал об этом, но так же часто признавался, сгущая краски, что сам страдает этим недугом. Поэтому неудивительно, что среди его суждений о книгах и изданиях есть высказывания резкие и, с современной точки зрения, несправедливые, — ведь всякая мания пристрастна. Так, Нодье был убежденным противником факсимильных переизданий; он считал, что они отнимают у коллекционера возможность гордиться сокровищами, равных которым нет ни у кого в целом свете. Однако некоторым идеям Нодье было суждено в издательской практике большое будущее. Например, он был убежденным сторонником и пропагандистом миниатюрных книг.”Я приветствую изобретательных издателей, которые <…> сумели поместить всех французских классиков в маленькие томики ин-октаво; поскольку воображение человеческое неиссякаемо и число книг растет с угрожающей быстротой, приходится соглашаться на миниатюрные библиотеки”, — писал он в 1814 году[8].”Похвальное слово” книгам ин-октаво читатель найдет в статье ”Анналы типографии Альдов”. Нодье, впрочем, не ограничивался одними похвалами; воплощая свои идеи на практике, он подал издателю Деланглю мысль выпустить ”Собрание французских классиков” в восемнадцатую долю листа (1825–1826; соответствует современным малоформатным изданиям) и принял участие в его подготовке.

Весьма дальновидна и мысль Нодье о пользе тематических библиотек и специализированных библиографий — жизнь показала, что будущее именно за ними. Наконец, Нодье был пропагандистом и защитником первых изданий французских классиков XVII века, которые в его время мало кто воспринимал как редкости, заслуживающие мало-мальски серьезного отношения. Поскольку после революции множество книг лишились владельцев и оказались в буквальном смысле слова на улице, в 1820—1830-е годы первые издания Мольера и Расина, за которые собиратели уже во второй половине XIX столетия стали платить бешеные деньги, валялись на лотках букинистов, и те рады были сбыть их за несколько су. Парижские книгопродавцы, такие, как Ж.-Ж. Тешне или Л.-С. Сильвестр, старались поднять цену на эти издания, но далеко не всегда добивались успеха. Нодье и своей собирательской деятельностью, и своими темпераментными статьями оказывал им неоценимую помощь.

В резком же суждении о факсимильных изданиях (точнее, их осуждении) также есть рациональное зерно. Суждение это как нельзя более ясно показывает, что Нодье ценил книгу не просто как раритет, предмет коллекционерской гордости, что он не принадлежал к числу тех собирателей, которым абсолютно все равно, какие книги собирать, лишь бы они были старинными и редкими. Для Нодье книга — почти живое существо (не случайно из статьи в статью переходит у него сравнение переплета с драгоценностями, которыми влюбленный осыпает любимую женщину, не случайно называет библиотеку гаремом). Он ценит не вообще книгу или издание, но конкретный экземпляр с его неповторимой индивидуальностью; его влекут рукописные пометы на полях, герб владельца на переплете, приплетенный портрет автора; след времени и истории, след человеческой руки, след отношений между людьми. «Нравственные и политические максимы, извлеченные из „Телемака”» волнуют Нодье потому, что сама история расписалась на страницах этой книги, с помощью которой один французский король предсказал, сам того, впрочем, не ведая, другому французскому королю, своему внуку, гибель на плахе. За страницами ”Парижского часослова” встает для Нодье образ молодого и влюбленного Ронсара, засвидетельствовавшего на форзаце этой книги свою любовь к ее владелице.”Каталог древнего и нового мира в семи книгах” или том с причудливым названием ”Диалактическая и потенциальная Секстэссенция” интересны Нодье не только потому, что экземпляры их наперечет, но прежде всего потому, что его волнуют личности их авторов — вспыльчивого доктора Ландо, по иронии судьбы взявшего себе псевдоним ”Спокойный”, и амьенского безумца Демона, вознамерившегося примирить враждующие политические партии Франции.

И так — всегда. Нодье ведет речь о книгах и о прошлом, а волнуют его люди, причем не только люди ушедших веков, но и современники. О чем бы Нодье ни писал — об Альдах, о переплетах XVI столетия, о рукописи поэта-аристократа XVII столетия, — он всегда находит возможность связать свои размышления с современностью, упрекнуть Крезов XIX века в пренебрежении к литературе, сравнить нынешних издателей-промышленников с высокообразованными издателями инкунабул (не в пользу первых). В библиофильских работах Нодье — философ и публицист, с тревогой вглядывающийся в свою эпоху.

Чтение старых книг расширяет кругозор, но оно вселяет в душу горькое сознание, что под луной не только ничто не вечно, но и ничто не ново. В ”Истории Богемского короля” Нодье так сформулировал это свое кредо: ”И вы хотите, чтобы я — подражатель подражателей Стерна, который подражал Свифту <…> который подражал Сирано <…> который подражал Рабле — который подражал Мору — который подражал Эразму — который подражал Лукиану — или Луцию из Патраса — или Апулею, — поскольку я не знаю, да и не хочу знать, кто из этих троих был ограблен двумя остальными… и вы хотите <…> чтобы я написал книгу, новую и по форме и по содержанию!”[9] (как видно по отточиям, мы немного сократили перечень предшественников Нодье; в тексте романа цепочка еще длиннее). Александр Дюма вспоминал, что Нодье рассказывал о давно прошедших событиях так, как будто присутствовал при них: ”Он знал всех — он знал Дантона, Шарлотту Корде, Густава III, Калиостро, Пия VI, Екатерину И, Фридриха Великого <…> он присутствовал при сотворении мира и, видоизменяясь, прошел сквозь века”[10]. Кроме таланта, ”путешествиям во времени” способствовала громадная эрудиция Нодье, прилежного читателя старых книг. Эта-то эрудиция и позволяла ему смотреть на современность ”под знаком вечности” и сознавать вторичность того, что многие менее образованные и более тщеславные современники с восторгом принимали за открытия.

[1] Nodier Ch. Oeuvres completes. P., 1832. T. 5. P. 140.

[2] Русский перевод ”Адели” и ”Жана Сбогара” см. в кн.: Нодье Ш. Избранные произведения. М.; Л., 1960.

[3] Личность рассказчика составляют три существа: Теодор, или его чувствительность, дон Пик де Фанфрелюкио, или его обширная память, Брелок, или его язвительный и насмешливый ум.

[4] Так что когда Нодье рассуждает о тематических библиотеках и специальных библиографиях (см. в наст. изд. статью <”О тематических библиотеках”>, он говорит не понаслышке.

[5] Nodier Ch. Mélanges de littérature et de critique. P., 1820. T. 2. P. 412.

[6] Фрагменты из этой книги см. в наст. изд.

[7] Сын отечества. 1828. Ч. 119. № 12. С. 398–399.

[8] Цит. по: Nodier Ch. Mélanges de littérature et de critique. P., 1820. T. 2. P. 400.

[9] Nodier Ch. Histoire du roi de Bohême et de ses sept châteaux. P., 1979. P. 26–27.

[10] Дюма А. Собр. соч. в 12 т. М., 1979. Т. 7. С, 629.