Вадим: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вадим прошел мимо Леры, подсматривающей за собой в пудреницу, и попрощался: «До свиданья, Лера». Она в замешательстве взмахнула бумагой, ответив: «До скорого, Вадим Сергеевич». Она хотела еще что-то добавить; ей что-то было известно, из-за чего особое значение приобретали последние слова. Она и добавила, но про себя. Вадим, конечно, услышать не мог, а потому и не понял. Тем более что его по инерции медленно пронесло мимо.

Вадим вышел к лифту. Он мог бы сейчас погадать, что же такое она имела в виду, но не стал. Невозможно определить, что происходит в чужой голове. Вот у него такие вещи там появляются — если бы кто-то смог их увидеть, пришлось бы умереть со стыда. Перебирать же альтернативы, зная, что все может в реальности оказаться какой-нибудь ерундой, вроде прыщика на носу… Непродуктивно и глупо. Да и вообще, его мужские нелепые объяснения чувств не стоили, как правило, и выеденного яйца.

Открывая входную дверь, Вадим ощущал полнейшее ко всему безразличие. Маша устраивала в этот вечер прием; насчет состава гостей она выразилась туманно. Возможно, он нарочно испытывал безразличие, чтобы быть более защищенным от неизбежного, неприятного. Как шпион, он двигался по квартире и чувствовал свое тело ловким, податливым, готовым рвануть в сторону. Застал себя за этим не сразу; обозвал себя дураком и направился на голоса.

Возникновение Вадима в гостиной произвело легкий переполох; на лицах нарисовались обескураженность и досада, как будто внезапным своим появлением он помешал им крикнуть: «Surprise!» — как в американских фильмах. Он немедленно прошел вглубь, стремясь побыстрее покинуть точку, в которую впились взгляды. Взгляды действительно остались пригвожденными на какое-то время к дверному проему, и Вадим успел оглядеть присутствующих.

Но отчего-то его мозг не зафиксировал увиденное; он так и не понял, кто находился в комнате, и не сумел хотя бы отчасти восхититься прихотливой фантазией Маши, смешавшей подобное зелье. Он стал удивляться, когда все по очереди начали подходить к нему и здороваться. Колька сразу же сунул пиво и подмигнул: «Ну, развлекай гостей… светский раут и все такое…» Ранг мероприятия он вычислил, видимо, как представитель диких племен: по количеству побрякушек на шее. Тогда Милка определенно была здесь самой могущественной особой. Полуголая, выжженная в солярии, благоухающая, она подошла к Вадиму и повисла у него на руке:

— Дай поцелу-у-ю мужа любимой подруги…

«Поцеловала», картинно вращая голову вокруг его щек. Причмокивая губами над каждым ухом. Затем что-то в ухо ему хихикнула (он не расслышал что) и незаметно лизнула в шею. Поэтому Вадим не сумел придумать, что сказать Эггману, который стоял поблизости и улыбался как-то очень громко, привлекая внимание. Очкарик Дима помахал Вадиму издалека, не выражая намерения подойти. Вместо него подошли трое институтских приятелей, с которыми Вадим не общался после одного пьяного спора, завершившегося его идиотским проигрышем. И как Маша додумалась их пригласить?! Но она ведь не знала. Он ведь не полагал нужным рассказывать ей о некоторых вещах. О многих вещах. Так что сам виноват, дорогой.

— Привет! Здорово! — Они пожимали руку с нарочитой сердечностью. Чем выдавали, что все еще думают о том происшествии, и сознавали, что выдают, смущались и озадачивались, и становились еще сердечнее, и никак не отпускали Вадимову руку. Потом он заметил, что в гостиной толчется еще народ, кое-кто из виденных у художника. Вскоре подъехали четверо подчиненных Вадима, включая и Леру. Она бросила в его сторону скомканный взгляд, и только тогда Вадим понял ее взмахи бумагами: Лера надеялась, что он сам ее довезет. Но откуда ему было знать, что Маша ее пригласила? Ему так и не удалось понять концепции вечеринки.

Получилось, что все подошли к Вадиму в порядке осознаваемой ими собственной значимости в его жизни. Почти никто не ошибся — разве что Милка. Но и она оказалась права: Вадим теперь собирался уделять ей гораздо больше внимания. Хотя бы для того, чтобы случайно не пересечься с ней где-нибудь в квартире.

Вадим не заметил, что на его появление не отреагировал лишь один человек — жена. Этот факт вернулся к нему не оформленной в мысль догадкой, когда его стали вдруг навещать по второму кругу. Сначала Вадим растерялся: отчего они затеяли то же самое? Но затем с облегчением вспомнил, что так вечеринки и происходят: все тусуются, ходят от группы к группе. В данном случае он был один, значит, сам и являлся группой.

Подошел Колька, сменился кем-то еще, потом еще кем-то, виденным у художника. Вместе с Вадимом они постояли, в молчаливом товариществе разглядывая всех остальных. Среди остальных выделялись Эггман и Милка. Эггман выглядел бесформенной массой, которую хотелось размазать аккуратно по бутерброду, во имя эстетики. Милка, наоборот, была вся составлена из отточенных линий и с непривычки резала глаз. Эггман взял апельсин с тарелки. Ярко-оранжевое пятно законченной формы не вязалось с его реальностью. Он отдал апельсин Милке. Та картинно взяла фрукт в ладонь и медленно сжала вокруг него тонкие пальцы с длинными накрашенными ногтями.

Поняв, что теперь ее наконец оценили, Милка дала собою полюбоваться. Эггман был ей уже не нужен. Обернувшись, она выставила поверхность бедра в разрез юбки и якобы случайно провела по животу пальцами, задрав блузку. Она, конечно, не знала, что вот уже неделю подряд Вадим видел в фантазиях слегка выпирающий, но совсем небольшой животик обладательницы стриженой головы, чему и сам был в немалой степени удивлен. Милка подплыла к нему и дотронулась до руки. Заторможенный Вадим не успел ретироваться. Милка захихикала и наклонилась что-то сказать ему на ухо. Он тоже склонился к ней по инерции вежливости и получил поцелуй. Милка тронула его ухо губами и отодвинулась, водрузив на лицо невозмутимое выражение. Вадим покосился в сторону Маши. Та разговаривала с Димой, барабанившим обоими указательными пальцами по невидимой поверхности, как он обычно барабанил по столу.

Предыдущая мизансцена, однако, не осталась незамеченной остальными. К Вадиму направились трое тех самых приятелей и стали подмигивать, называть его «старик», неприятно это слово растягивая, и ударять по различным участкам тела. Вадим не любил, чтобы его хлопали. Что-то было символичное в этих хлопках, особенно когда руку заносили резко и далеко, а по мере приближения ее к цели скорость сдерживали и прикасались подчеркнуто аккуратно. Тривиальность того прошлого спора и непропорциональность последовавшего за ним необщения все еще выражались немым вопросом в приподнятых бровях приятелей. К счастью, все трое улизнули тотчас же, сделав плавный вираж за Милкиной плоской попой, демонстративно проплывшей мимо.

Подошла Лера с группой других подчиненных. Обнаружив, что у Вадима закончилось пиво, Лера по привычке стала ухаживать за начальником: принесла ему новое. Вадим обнаружил, что Маша на сей раз за ним наблюдает, и подумал: «Совсем не оттуда ожидаешь подвоха». Разговаривать было не о чем, но Вадим и не напрягался. К тому же он начал быстро пьянеть. Лера спорила с Карасем о ценах на нефть, затем о контроле над средствами массовой информации. Вадим умилился: вот ведь какие вопросы занимают людей. К ним приблизилась Маша, и возникли вопросы литературы. Карась неудачно упомянул детектив, и Маша тут же исчезла, не пожелав продолжать беседу с низшим по разуму. Лера взглянула на обескураженного Карася с укором. Тот растерянно зажевал тостом селедку. «Балда…» — процедил Серенький.

Вадим взял еще пиво и обвел глазами гостиную: оказалось, гости уже разбрелись. Не найдя более увлекательного занятия, он отправился гулять по квартире, бубня под нос песенку. Новым взглядом он осмотрел картины и напольную плитку. Какие-то интересные мысли посетили его, но он не успел их застать, так как действовал медленно. Забрался по лестнице и зашел в детскую, послушал дыхание сына. На подоконнике почему-то стояла злобная остроносая туфля; Вадим выкинул ее в коридор. Затем его занесло в кромешно темную комнату; собравшись из нее вырулить, он был пойман в объятия. Чьи-то руки гладили сквозь штаны быстро найденную часть его тела, и это было довольно приятно. Вадим, правда, озаботился тем, чьи это руки. Слегка отстранил лезущее уже с мокрыми поцелуями туловище и идентифицировал Милку. Покачал укоризненно головой и вознамерился уходить. Но Милка цеплялась крепко, и Вадиму стало смешно. Они упали на мягкий предмет: Вадим тихо смеялся, а Милка шарила по его телу обрадованно. Но тут бутылка в его руках накренилась, и остатки пива пролились куда-то на Милку. «Упс», — произнес Вадим и стал улепетывать. Милка шипящим голосом обидно ругалась вслед.

В следующем помещении Вадим обнаружил закуски: набрал тарталеток и стал уплетать с аппетитом. В этом интимном виде он был застигнут Колькой и одним из трех институтских приятелей. Оба они неуемно смеялись — очевидно, чему-то очень смешному. Дожевывая, Вадим охотно подставил им навстречу половину своей головы с наиболее подходящим для этой цели ухом. Колька, захлебываясь, попискивал:

— Ой, не могу… Ты что, брат, правда с ними общаться перестал… после того как сказал, что звуковые волны — часть светового спектра? Ну ты даешь… Да ты это… тщеславный малый! Ну ударил в грязь лицом, что ж такого… Избалован, да… Привык быть во всем первым… А некоторые каждый день лажаются, и ничего…

Вадим сначала оторопел, а затем насупился.

— Слушай, — вдруг широко раскрыл глаза Колька, и было невозможно понять, пьяный он или нет, — а мы когда с тобой давеча разговаривали, вдруг бы ты ляп какой-нибудь допустил, а? Спутал бы религиозное мировоззрение с мистическим… Или трансцендентный с этим… с имманентным? И что, со мной тоже общаться бы перестал?

Колька и его новый товарищ залились хохотом, а Вадим, не желая сбегать позорно, постарался уйти с достоинством. И снова стал бродить по квартире, избегая встреч с кем бы то ни было. В дальнем углу квартиры он обнаружил бутылку пива; открыл ее о столешницу. Увидел перед собой довольно милую дверь и был не в состоянии вспомнить, куда эта дверь ведет. Открыл ее аккуратно: мало ли что, вдруг какие-нибудь лыжи на голову свалятся? Помещение действительно оказалось кладовкой. Среди массы едва освещенных вещей он не сразу выделил человеческие фигуры. Спиной к нему стоял Эггман и мелко двигал взад и вперед тазом, тыкаясь в разверзтую Милку. А она, свесив длиннющие ноги с обеих сторон аудитора, смотрела на Вадима победоносно. Затем она начала громко всхлипывать и стонать, отчего Эггман, в свою очередь, принялся скулить, и прежалобно. Вадим же захлопнул дверь и ретировался. В голове у него вертелось: «Ну, знаете ли…» Зато хоть Милка нашла себе применение.

Из-за угла он услышал Машу:

— Да нет, я не это имела в виду… Просто нам кажется, что мы живем всерьез и надолго, что все это имеет значение. А в реальности жизнь — это набор идиотских случайностей. Без замысла или смысла. Она написана графоманом. То есть если Бог все-таки существует, то он — графоман.

Посапывание Димы в ответ.

— Дорогой, я тут прочитала, что издалась Таня Кишкова. Это та, которая такой весь изысканный рассказ написала, помнишь — ты мне показывал?

Дима, оживляясь:

— Да нет. Эта Кишкова — примитивистка, я тоже читал про нее. Это старая тетка какая-то, лубок про деревню пишет, типа того.

— A-а… Ну понятно. А то я подумала, неужели она успела и здесь, даже расстроилась.

Положительно некуда было деться. Обложили со всех сторон.

Няня-кубинка, как выяснилось, тоже участвовала в веселье. Вид у нее был совершенно невероятный. У Вадима была возможность рассмотреть ее два дня назад, в длинном темном пальто и с распущенными волосами — тогда он подумал, что она, действительно, ничего. Сейчас же на ней красовался кожаный ярко-красный костюм: куртка с рукавами «летучая мышь» и юбка выше колен. То, что скрадывало пальто, юбка выставляла на обозрение: непропорционально большую заднюю часть и толстенные ноги. Вдобавок на няне имелись огромные солнцезащитные очки родом из семидесятых годов и волосы, собранные в гигантскую «шишку». Если бы подобный наряд оказался на Маше, он мог бы выглядеть актуальным, поскольку была бы очевидна ирония. Няня же смотрелась нелепо, так как не замечала прошедших двадцати лет. Она смеялась, запрокидывая голову, покусывала дужку очков, томно приоткрывала рот. Серенький и Карась, преображенные подобным вниманием, задирали носы и надували щеки.

Следовало, видимо, смываться из дома: здесь негде было укрыться от ощущения глупости и никчемности всего. Правда, Вадима остановило предчувствие, что в любом другом месте он будет ощущать себя точно так же. Заглянув осторожно в гостиную, он отметил, что там оставались люди, но только в дальнем конце. Поместившись в маленьком кресле в неосвещенном углу, он стал ожидать, что будет.