Плач Агриопы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

- Позавчера ночью, — Серго покачал головой. — Понадобилось некоторое время, чтобы всё проверить. Завтра про лекарство расскажут во всех СМИ. Конечно, с доставкой информации сейчас не всё благополучно. Придётся выкручиваться. По городу поедут мобильные звуковещательные станции: машины, оборудованные сильными громкоговорителями. Уже печатаются информационные листки — и маленькие, и трёхметровые, — их расклеят на стенах, на рекламных щитах — везде. Нужно, чтобы как можно больше людей узнало о лекарстве. В Комитете решили: как только это случится — страсти остынут сами собой.

- Почему нам не сказали? — пробормотал Павел. Он был раздавлен, уничтожен. — Ты же понимаешь: если так — то всё зря! Кто-то просто решил избавиться от Вьюна нашими руками — так? Решили: не выйдет — не страшно, а выйдет — будет подарок на будущее. Всем этим шишкам. Которые не терпят, когда им возражают. Так? Ну говори: так?

Павел заметил, что, схватив за ворот, трясёт Серго — вытрясает из того душу, — только когда боец — мягко, но решительно — перехватил его руки, отвёл их от себя.

- Ваш друг… он знал… — тихо проговорил Серго. — Мы сообщили ему. Но он… не верил, что это поможет… Говорил: Босфорский грипп опять уйдёт в подполье, соскочит. Трансформируется. Он знал… вы не знали. Я пытался вам сказать — там на площади… всё время пытался…

Павел опустил руки, отошёл к чугунной решётке, оперся на неё всем телом. Он молчал. Он растратил все слова, что у него были в запасе — и теперь молчал. Внизу суетились люди. Похоже, проливали кровь и сокрушали кости друг друга. Но были и те, что — убегали прочь. Растекались тонкими ручейками — удалялись от Васильевского спуска и Красной площади, от Спасской башни и ненависти.

- Вы должны пройти со мной, — Серго положил руку Павлу на плечо. Тот вздрогнул:

- Зачем?

- Вас ждут в Комитете. К тому же, тут — опасно.

- Зачем? — снова повторил Павел.

- У вас не отнимут много времени, — уклончиво проговорил Серго. — Пойдёмте. Вы же видите: мы — с дамой. Здесь не лучшее место для прогулок.

Гул электроники убаюкивал. Он раздавался сразу отовсюду. Казалось, не только мощные компьютерные станции продуцировали его, но и сами стены штаба борцов с эпидемией… стены, пол, потолок…. Люди — тоже старались. Сотни людей, пробегавших мимо. На бегу они — то просто переговаривались между собою, то восклицали, то перешёптывались, как заговорщики, то нудно бубнили. Павел — потрёпанный оборванец, похожий на дворового хулигана — со сбитыми в кровь костяшками пальцев и распухшим ухом, в котором теперь пульсировала боль, — всё ещё сопротивлялся сну, но делать это ему, с каждой минутой, становилось тяжелее. Гул электроники, сухие, «ни о чём», реплики подтянутых людей в штатском, так мало напоминавших шебутного, одержимого идеей сохранения жизни, Овода…. Павел жил потерей. Потерей всего: друзей, чуда, надежды, ощущения собственной правоты, будущего. А вокруг него — кипела иная жизнь: суетливая, деловая, уважавшая умную аналитику и бизнес-планы. Павел ощущал себя неловким, престарелым динозавром посреди кипучей эволюции. Он уже много раз хотел уйти — его никто не удерживал в конференц-зале, — но, отчего-то, не поднимался с дивана. Может, потому что клонило в сон, а диван сулил удобство и комфорт. А может, потому что Павлу было некуда идти.

Серго, проводивший управдома и Тасю до этого самого дивана, теперь явно испытывал смущение. Как развлечь гостей — он не ведал. В деле развлечения он был плох. Оказавшись в штабе, он сделался плох. А до того — казался очень хорош. До того он вился ужом, хитрил и мудрил, чтобы доставить гостей в штаб. Нырял в какие-то подворотни, заставлял пережидать там за укрытиями группы агрессивно настроенных манифестантов; потом вывел подопечных к машине, дорулил до железнодорожного полотна и заставил их ковылять по нему; потом пересадил в другое авто. Всё это — с оглядкой и в одиночку: от Павла и Таси содействия выходило — с гулькин нос. Но Серго справился, сопроводил гостей, куда следовало (в какой-то новый, другой ангар, не в тот, где прежде священнодействовал Овод; этот размещался в черте города, в окружении танков и бронетранспортёров). А гости никому там оказались не нужны, ими никто не интересовался. Создавалось впечатление: боец привёл в штаб гостей исключительно по собственной инициативе, не согласовав визит ни с кем из вышестоящих. Павлу удалось поговорить с несколькими «официалами»: обменяться парой фраз с каждым — не более того. Разговора не вышло.

- Вы нашли кого-то из моей команды? — вопрошал управдом.

- Пока нет. Но мы прилагаем все усилия, — отвечали ему.

- Это же возможно, — настаивал Павел. — В одежде каждого из нас — маячок. Просто отслеживайте сигнал — неужели это так трудно?

- Отключились все маячки, кроме вашего, — нехотя сообщили ему. — Возможно, были уничтожены. На Красной площади — давка. Наверняка есть жертвы. Их количество — мы пока даже не прогнозируем. Может, сотни…

- Моя дочь, Татьяна…. С ней всё в порядке? Я могу её увидеть?

- В порядке. Она не здесь. В другом модульном комплексе.

- Я бы хотел поехать к ней.

- Это невозможно.

- Тогда что мне делать здесь?

- Ждать.

- Чего именно?

- Мы не уполномочены обсуждать это. Вы появились в тревожное время. Когда ситуация разрядится, вами займутся. Ждите.

И Павел ждал. Тася тоже сперва ждала чего-то. Но её терпения хватило на полчаса. Через этот короткий промежуток времени девушка заснула. А Павел упрямо сопротивлялся сну, сам не зная, зачем.

Через час такого томления в конференц-зале народу прибыло. Прибыток оказался невелик — один единственный человек. Но эта персона странно нервировала Павла: едва появившись, принялась барражировать по залу, бросать на управдома, Тасю и Серго пронзительные взгляды. Павел, поначалу игнорировавший новичка, наконец, ответил ему: испепеляющим взглядом — на взгляд. Заодно оценил надоедливого: ничего особенного, высокий худощавый мужчина, лет сорока пяти, с аккуратной округлой бородкой и высоким «аристократическим» лбом, в сером вязаном свитере, с высоким горлом, и плотных чёрных джинсах. Такого легко было представить с гитарой, у костра, в турпоходе советских интеллигентов. Он, похоже, смутился, когда управдом зыркнул на него. И даже на добрых десять минут оставил суету, присел на высокий офисный стул в углу. Но затем, как будто набравшись мужества, снова вскочил на ноги и направился прямиком к Павлу.

- Прошу прощения, мы не знакомы, но я осмелюсь… — он вдруг сделал руку «лодочкой» и протянул её управдому, словно пытался поздороваться. При этом он сильно сгибал локоть и удерживал ладонь на уровне живота: может, боялся, что собеседник не ответит на дружеский жест; в итоге выходило нелепо и забавно. — Моё имя — Карп Власович Сотников, — представился он. — Я — ассистент профессора Струве. Мне сказали: вы виделись с профессором не далее, как сегодня утром. И вообще — были с ним… ну, понимаете… во всё то время… пока он… воображал себя другим человеком. Мне сказали — не разговаривать с вами без дополнительного разрешения. Но я просто хочу знать: профессор… он говорил что-нибудь… о работе?

- Я вас помню, — Павел и вправду вспомнил: свои мучительные раздумья, тысячу лет назад, когда начинавшаяся эпидемия казалась газетной уткой. Раздумья: звонить ли Струве, сдавать ли эпидемиологам больных Еленку и Татьянку. Сейчас ему это виделось именно так: он мог сдать, или защитить. Тогда Еленка была жива, а он, Павел, всё же решил довериться профессору. Набрал номер с визитки, которую вручил ему профессор в Домодедово — и услышал в трубке: «Струве — пропал, не объявился дома, не вернулся на службу». Да-да, Павел не сомневался: с ним тогда говорил вот этот, мягкий, с интонациями зануды, голос. — Я помню вас, — повторил управдом. — Мы общались по телефону. Но проблема в том… видите ли… Струве, каким вы его знали, — личность Струве — исчезла из этого мира одновременно с исчезновением его, как вашего научного руководителя, — из вашей реальности. Я, наверно, объясняю путано. Если проще: даже если бы вы были рядом с ним в то время, в какое был я, он бы ни слова не сказал вам об эпидемиологии. Зато вы бы узнали очень многое об алхимии — о тинктуре, о зелёном льве и красном льве.

- О льве? О каком льве? — Сотников наморщил лоб. Он взирал на собеседника недоверчиво: вроде, и желал отыскать в его словах крупицу истины, но не мог сопротивляться железному здравомыслию, говорившему: перед ним — сумасшедший. В итоге в его глазах блеснуло что-то вроде озарения, понимания: собеседник — слишком сильно пострадал в уличной заварушке; получил психологическую травму; не просто несёт бред, а имеет право на бред, ибо натерпелся.

- Красным львом алхимики называли киноварь, зелёным — мышьяк или свинец, — отчеканил Павел. Ему неожиданно сделалось противно находиться рядом с высоколобым. Рядом с этой ходячей деликатностью, осторожностью. Павлу пришёл на память Третьяков — всегда язвительный, злой, колючий. Но всё это и делало его живым. И не просто живым — рыцарем жизни, менестрелем жизни, фанатиком жизни. Третьяков и Овод — они были схожи. Павел поймал себя на мысли, что думает о Третьякове в прошедшем времени, как о мертвеце. Как об Оводе. А Сотников неловко заёрзал по полу: похоже, он полагал, что вызвал гнев собеседника некоей бестактностью, но не мог взять в толк, какой именно, и за что ему следует извиняться.