Путь наверх: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Куча заводов. Химическая фабрика. Одна средняя школа, один памятник жертвам войны и река, которая меняет свой цвет каждый день. Еще кинотеатр и четырнадцать пивных. Вот, собственно, и все, что можно про него сказать.

— А театра там нет?

— Диссиденты каждую зиму разыгрывают подряд все пьесы из сборника Эйба Хейвуда. А я ездил в Манчестер, когда мне хотелось посмотреть что-нибудь поинтереснее. В Дафтоне нет никаких развлечений.

Мы с Чарлзом никогда не называли Дафтон иначе, как Мертвецкой, а муниципальных советников и крупных должностных лиц — всех, в сущности, кто был нам не по душе,— мы называли «зомби» [1]. Поначалу все они у нас были перенумерованы. «Зомби номер три,— говорил, бывало, Чарли о своем начальнике, директоре библиотеки,— сегодня соизволил сострить. Это трогательно, до слез, когда они пытаются притворяться живыми, n’est-се pas? [2]» Но после того как появился Зомби номер десять, стало трудно не путаться в номерах, и мы приняли другую систему. «Жирный Зомби снова разбавлял пиво водой,— замечал я, увидев, что хозяин „Дафтонского всадника“ прогуливается в новом шерстяном костюме.— Этот новый саван он не мог приобрести честным путем». Был у нас и Зомби Чистоплюй — бакалейщик, который вечно толковал о своем пристрастии к воде и мылу, был и Улыбчивый Зомби — дававший деньги в рост, было и много других. Мы знали всю подноготную жителей Дафтона. Мы знали, например, куда больше, чем могли себе вообразить двое самых видных граждан нашего города: Зомби Адюльтерщик и Зомби Чадолюб. Иначе нас с Чарлзом в два счета выгнали бы с работы.

— А здесь, в Уорли, есть неплохой любительский театр,— сказала миссис Томпсон,— «Уорлийские служители Мельпомены». Глупое название, по правде говоря. В следующий раз, когда наши любители соберутся, Джо, вы непременно должны прийти тоже. Увидите, они ухватятся за вас. Мужчина — это находка.

Я удивленно поднял брови.

— Мужчина-актер, хотела я сказать,— улыбнулась она.— Впрочем, молодые красивые холостяки тоже в большом спросе. Приходилось вам когда-нибудь выступать на сцене?

— Очень мало, на любительских концертах в армии. А в Дафтоне у меня почти не было свободного времени, да и, по совести говоря, меня не очень-то увлекают все эти «Беспутный Берни бьет баклуши» или «Простушка Пегги получает приз».

— Ну, это вы только что сочинили,— сказала миссис Томпсон, однако я заметил, что моя выдумка пришлась ей по вкусу.— Впрочем, нельзя не признать, что вышло похоже, вполне в духе Хейвуда.

— Это не мое изобретение, а Чарлза,— сказал я,— моего друга Чарлза Лэффорда. Мы с ним дружим с детства.

— И вы очень к нему привязаны?

— Мы с ним как братья. А может, даже и больше, чем братья.

Мне вспомнилось круглое лицо Чарлза, его нелепые роговые очки, веселое и невинно-нахальное выражение его глаз. Я всегда говорил, что Чарлз похож на загулявшего священника. Мне показалось вдруг, что я слышу его глубокий, чуть сиповатый голос, слышу так отчетливо, словно Чарлз где-то тут рядом: «Тебе нечего делать в Дафтоне, Джо. Удирай отсюда, покуда ты сам не превратился в зомби… В Уорли с зомби будет покончено, Джо. Запомни это. Никаких зомби больше».

— Вам будет его не хватать,— сказала миссис Томпсон.

— Да. Но я с этим справлюсь…— Я замолчал, не умея выразить словами то, что чувствовал.

— Мне кажется, мужская дружба гораздо крепче женской,— заметила миссис Томпсон.— И вместе с тем не так эгоистична. Мужчины не стоят друг у друга на пути.— Она не сказала, что понимает то, чего я не договорил, но это было ясно из ее слов. Со свойственным ей тактом она избавила меня от замешательства и неприятной необходимости объяснять, что разлука с Чарли отнюдь не убивает меня, хотя я и не остался к ней нечувствителен.

Часы пробили половину первого, и миссис Томпсон сказала, что ей надо пойти заняться обедом. Когда она ушла, я закурил сигарету и подошел к камину. Над каминной полкой висела большая фотография какого-то юноши в форме военного летчика с белым значком-крылышком на фуражке. У него были темные волосы, крупный, твердо сжатый рот и густые брови. Юноша улыбался одними глазами — как миссис Томпсон. Он был хорош собой, более того, он был обаятелен — свойство, которое очень редко может передать фотография.

Обаяние было излюбленной темой наших бесед с Чарлзом: нам казалось, что знай мы только, где и как пустить в ход наше обаяние, и карьера была бы нам обеспечена. Наличие обаяния само по себе еще не давало гарантии успеха, но мы замечали, что оно сопутствует честолюбию, как рыбка-лоцман — акуле. Впрочем, нельзя сказать, чтобы это качество слишком высоко ценилось в Дафтоне. Грубоватая прямота была больше в ходу. Чарлз говорил, что в этом городе каждый старается вести себя так, словно он дал подписку всем своим поведением отвечать традиционному облику йоркширца, который режет правду-матку и скрывает под грубой оболочкой золотое сердце. Но вся беда в том, добавлял Чарлз, что на самом-то деле у них под грубой оболочкой скрываются такие же злые и низменные сердца, как у любого представителя Лощеного и Коварного Юга. Впрочем, дафтонцев тоже не приходилось особенно винить, думается мне. Им негде было набраться элегантных манер. Молодой человек, глядевший на меня с фотографии (несомненно, сын миссис Томпсон, погибший во время войны), уже с колыбели имел все необходимое для того, чтобы его природное обаяние могло свободно развиваться. Поразительно все же, как часто золотые сердца и серебряные сервизы сопутствуют друг другу.

Меня слегка удивило, что миссис Томпсон повесила фотографию своего покойного сына на столь видном месте. Мне казалось, что такое постоянное напоминание о нем должно было бы быть для нее тягостным. Но тут мне опять вспомнились слова Чарлза: «Зомби не умирают: они либо удаляются в лучший мир, либо покидают эту юдоль, либо почиют в бозе. И они „теряют“ близких, словно это кошелек или перчатка. И не переносят разговоров или напоминаний о Ней [3]. Потому что сами они уже давно мертвы».

Миссис Томпсон была не зомби. Она могла смотреть на портрет своего покойного сына, не впадая в истерику. Да и сама обстановка этой комнаты никак не располагала к истерике. Это была гостиная, обставленная изящной мебелью с тонкими грациозными ножками, однако не слишком хрупкой или неудобной,— словом, обставленная, насколько я мог судить, с отличным вкусом. Бледно-желтые пятна на кремовом фоне обоев не имели рисунка, а лишь создавали впечатление переливчатой игры оттенков. Я обратил внимание на радиолу, высокий книжный стеллаж и рояль. На крышке рояля ничего не стояло и не лежало — верный признак того, что рояль служил здесь музыкальным инструментом, а не чем-то вроде каминной полки. Шкура белого медведя на полу вызвала у меня в памяти фильмы производства «Метро-Голдвин-Майер», но и она не звучала диссонансом, привнося необходимый, быть может, оттенок легкомыслия или даже чувственности — как душистые пилюли, придающие приятный аромат дыханию.

Я снова поглядел на фотографию Мориса. Что-то в этом лице показалось мне знакомым. Меня раздражало, что я никак не могу припомнить, кого оно мне напоминает. Такое ощущение появляется обычно, когда видишь, что у тебя на полке не хватает какой-то книги, и не можешь припомнить, какой именно. Мне почему-то казалось страшно важным уловить, на кого похож этот портрет, но чем больше я старался, тем более чужим и незнакомым становилось лицо юноши. Наконец я сдался и пошел к себе наверх распаковывать чемодан.

2

Седрик Томпсон был необычайно худ и на добрых три дюйма выше меня, а мой рост — в одних носках — пять футов одиннадцать дюймов. Не думаю все же, чтобы он весил больше шестидесяти килограммов. Голос у него был басовитый, раскатистый, чересчур мощный для его тощего тела. Его темно-серый шерстяной костюм был сшит из той плотной, но пушистой и мягкой ткани, придать надлежащую форму которой может только первоклассный портной,— и обошелся, вероятно, никак не меньше тридцати гиней. Однако правый рукав пиджака был испачкан мелом, да и самый пиджак застегнут и на верхнюю и на среднюю пуговицы, что мешало ему хорошо сидеть, а синий в красную полоску джемпер и клетчатая коричневая рубаха хотя и были не из дешевых, никак не подходили к костюму. У меня создалось впечатление, что Седрик Томпсон одет так странно не потому, что ему это нравится, а потому, что он привык надевать первое, что подвернется под руку.

— Я очень рад, что вы не педагог,— сказал он.— Они все какие-то ни то ни се… Бухгалтерское дело — вполне почтенная и вместе с тем увлекательная профессия. «Он заставлял стихи Гомера звучать, как годовой отчет, и годовой отчет, как стихи Гомера…»

— Я видел эту пьесу в Лондоне,— сказал я.

— А, вы театрал! Это еще не так страшно. Чтение — вот чего следует опасаться. Здоровые телом и духом молодые люди не должны читать, иначе они кончают плачевно — попадают в учителя.

Мы сидели в столовой и завтракали. Седрик, как хозяин дома, разрезал цыпленка. Заговорившись, он забыл свои обязанности, и его рука с ножом застыла в воздухе.

— Седрик,— сказала миссис Томпсон твердо,— перестань репетировать свой доклад для Общества любителей изящной словесности и отрежь Джо цыпленка. Он выехал из дома в шесть утра.— Она улыбнулась.— Ты так грозно размахиваешь ножом, словно хочешь зарезать Джо, вместо того чтобы отрезать крылышко.

Мы дружно рассмеялись. Это было одно из тех замечаний, в которых не видишь ничего смешного, если вспоминаешь их впоследствии, но в живой беседе они вызывают неудержимый смех. Когда мы рассмеялись, я почувствовал себя как бы членом их семьи.

Седрик начал вылавливать ложкой картофель, чтобы положить его на мою тарелку, но миссис Томпсон остановила его.

[1] Зомби — по поверью некоторых африканских народностей,— мертвецы, оживленные силой колдовства, но лишенные человеческой души.— Прим. ред.

[2] не правда ли? (франц.).

[3] Так в исходном файле.— L.