Кошки: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Она ласково гладила ее и плакала. Это свое ощущение я помню — ощущение бесполезности ее слез, потому что я не могла понять, что это слезы бессилия.

Как только мама уехала, отец повторил несколько раз: «Ну, это надо сделать, правда ведь?» Да, надо; и он позвонил в город ветеринару. Телефонная линия была одна на двадцать фермеров, так что требовалось подождать, пока будут обсуждены все сплетни и пересказаны новости с ферм; потом позвонить на станцию, попросить дать связь с городом. Наконец линия освободилась. Потребовался час, может, два. От этого было еще хуже: от необходимости ждать, глядя на котов, желая, чтобы это жуткое дело скорее закончилось. Мы сидели бок о бок на столе в столовой, ожидая своей очереди сделать свой персональный звонок. И вот наконец дозвонились до ветеринара, который объяснил, что наименее жестокий способ уничтожить взрослых котов — подвергнуть их действию хлороформа. Но ближайший магазин химикатов находился в Синойе, в двадцати милях. Мы поехали туда, но в магазине был выходной. Из Синойи мы позвонили в Солсбери и попросили ветеринара на следующий день отправить нам с поездом большую бутыль хлороформа. Он сказал, что попытается. Тот вечер мы провели возле дома, под звездами, как делали всегда, если не было дождя. Мы оба чувствовали себя жалкими, виноватыми. И рано отправились спать. На следующий день была суббота. Мы поехали на железнодорожную станцию, но хлороформа нам не привезли. В воскресенье кошка родила шестерых котят — все ущербные, у каждого какой-то свой дефект. Это результат родственного скрещивания, объяснил отец. Если это так, то поразительно: менее чем за год от нескольких здоровых зверьков появилась целая армия косматых больных уродов. Слуга уничтожил новорожденных; прошел еще один ужасный день. В понедельник мы поехали на станцию, встретили поезд и вернулись домой с хлороформом. Моя мать должна была вернуться вечером того же дня. Мы взяли большую герметичную банку из-под печенья, засунули в нее старого, печального, больного кота вместе с тампоном, пропитанным хлороформом. Я никому не посоветую этот способ. Ветеринар говорил, что результат будет мгновенным; ничего подобного!

В итоге мы окружили котов и загнали их в комнату. Отец вошел в помещение, вооружившись револьвером, оставшимся у него еще с Первой мировой, — он сказал, что револьвер надежнее, чем дробовик. Звучали выстрел за выстрелом, и снова, и снова. Еще не отловленные коты, почуяв, что их ждет, бесновались и орали на весь буш, люди гонялись за ними. В какой-то миг отец вышел из комнаты совершенно белый, губы сжаты, в глазах слезы. Его стошнило. Он долго ругался, а потом вернулся в комнату и продолжил стрельбу. Наконец он вышел. Слуги отнесли трупы в заброшенный колодец.

Некоторые коты скрылись — трое так и не вернулись в наш кровожадный дом и, видимо, со временем одичали. Когда мама вернулась из поездки и сосед, который ее подвез, уехал, она безмолвно и тихо прошла по дому, в котором теперь осталась одна кошка, ее старая любимица, спавшая на ее кровати. Моя мать не просила оставить эту кошку — кошка была старой и не очень здоровой. Но она ее искала, после чего долго просидела, гладя свою любимицу и разговаривая с ней. Потом вышла на веранду. Там сидели мы с отцом; оба мы ощущали себя убийцами. Мать тоже села рядом. Отец дрожащими руками скручивал себе папиросу. Он поднял на жену глаза и сказал: «Этого больше не должно быть никогда».

И я полагаю, что этого больше не было.

Я была сердита из-за кошачьей бойни: наверняка без нее можно было обойтись. Но особого горя не помню. Ведь я была уже закалена: несколькими годами раньше, лет в одиннадцать, я очень страдала из-за смерти любимого котика. И тогда, держа в руках холодное тяжелое тельце, которое всего лишь вчера было необъяснимо легким, как перышко, созданием, дала себе клятву: больше никогда. Но я, помнится, и раньше в этом клялась. Когда мне было три года, рассказывали мои родители, в Тегеране, гуляя с няней, я, несмотря на ее протесты, подобрала на улице и принесла домой умирающего от голода котенка. Говорят, я объявила, что это мой котенок, но родные отказались его приютить, и я с боем добилась, чтобы котенка оставили. Его вымыли в марганцовке, потому что он был грязный; и с тех пор он спал на моей постели. Я не желала расставаться со своим любимцем. Но, конечно, это пришлось сделать, потому что наша семья уезжала из Персии, а кот оставался. А может быть, он умер. Может быть — откуда мне знать? Во всяком случае, где-то в прошлом очень маленькая девочка сражалась за кота и выиграла сражение, и кот стал ее спутником денно и нощно; а потом она его лишилась.

Начиная с определенного возраста — для некоторых с очень юного — в жизни нашей больше не появляются новые люди, животные, сны, лица, события; все это уже было у тебя: они появлялись раньше, пусть в другом обличье, в других одеждах, были другой национальности, другого цвета; но те же, те же, все на свете — лишь отзвук и повторение прошлого; и не бывает даже ощущения такого же горя, какое пришлось пережить ранее из-за исчезновения чего-то, что давно выпало из памяти; горя, проявлявшегося невероятной тоской, слезами круглые сутки, ощущением одиночества, осознанием предательства и всего подобного, — и все из-за маленького, худого, умирающего котенка.

Я болела в ту зиму. Это было очень некстати, потому что пришло время побелить мою большую комнату. Так что меня перевели в маленькую, в конце дома. Дом наш стоял почти на верхушке холма, но не совсем, так что все время казалось, будто он вот-вот соскользнет вниз, на кукурузные поля. В этой комнатке, скорее даже не комнатке, а пристройке к стене дома, дверь вечно была открыта, и окна тоже, несмотря на холодный и ветреный июль при неизменно ясном, голубом небе. В небе всегда сияет солнце; поля залиты светом. Но холодно, очень холодно. Кот, голубовато-серый перс, появился, мурлыкая, на моей кровати и расположился с удобствами, чтобы разделить со мной болезнь, еду, подушку, сны. Когда я просыпалась по утрам, моего лица касалось полупромерзшее постельное белье; меховое одеяло снаружи было холодным; из соседней комнаты доносился запах свежевыстиранного белья — пахло холодом и какой-то химией; студеный ветер наносил пыль к наружной стороне двери, но в сгибе моего локтя примостилось легкое, теплое, мурлыкающее существо — мой кот, мой друг.

За домом, прямо за стеной ванной комнаты, в землю вкопали деревянную бадью, чтобы собирать в нее воду после ванны. На той ферме не было труб, подающих воду к кранам; когда требовалась вода, ее доставляли на повозке, запряженной волами, из колодца, находящегося за несколько миль. В сухой сезон — длящийся месяцы — для полива сада употреблялась только эта грязная вода из ванной. Однажды кошка упала в эту ванну с горячей водой. Она заорала, ее вытащили под холодным ветром, отмыли в растворе марганцовки, потому что ванна была грязной — кроме мыльной воды, там были листья и пыль; потом кошку обсушили и засунули ко мне в постель, чтобы она согрелась. Но она чихала и хрипло дышала, а потом стала обжигающе горячей — у бедняги началась лихорадка. У кошки было воспаление легких. Мы лечили ее всеми лекарствами, какие нашлись в доме, но тогда еще не существовало антибиотиков, так что она умерла. Неделю кошка пролежала у меня на руках и постоянно мурлыкала, дрожащим хриплым тоненьким голоском, который становился все слабее, потом смолкла; она лизала мне руку; открывала огромные зеленые глаза, когда я звала ее по имени и умоляла выжить; она закрыла их, умерла, и ее выбросили в глубокую шахту — глубиной более сотни футов, — эта шахта пересохла, потому что потоки грунтовых вод в какой-то год сменили курс, и нам остался, как мы решили, надежный колодец: сухая, растрескавшаяся скалистая скважина, которая вскоре наполовину заполнилась мусором, консервными банками и трупами.

Как я тогда решила, так и поступила: никогда больше. И я годами сравнивала кошек, которых встречала в домах друзей, в магазинах, на фермах, бродячих уличных котов, котов, сидевших на стенах, или запомнившихся мне котов с той, оставшейся в памяти кошкой, которую никогда никто не мог бы заменить, — с тем ласковым голубовато-серым мурлыкающим созданием, в котором для меня воплощалось само понятие «кошка».

И, кроме того, в течение ряда лет образ жизни не позволял мне обзаводиться ничем, кроме самого необходимого: никаких излишеств, никаких любимых существ. Какие уж тут кошки, если я вечно переезжала с места на место, с квартиры на квартиру. Кошке требуется не меньше, чем человеку, нужен свой постоянный дом.

И только через двадцать пять лет в моей жизни появилось место для кошки.

Глава вторая

Мы жили в большой неуютной квартире на Эрлс-Корт. И решили: нам требуется крутой, незакомплексованный нетребовательный кот, способный постоять за себя в той жестокой битве за власть, которая шла на задних дворах и на стенах между садовыми участками и которую мы наблюдали каждый раз, выглядывая из окна во двор. Он должен уметь ловить мышей и крыс или же пусть ест все, что ему дадут. И еще наш кот не должен быть породистым, то есть слабосильным.

Такой набор качеств, конечно, вовсе не подходит лондонским котам, скорее, он характерен для котов из Африки. Например, на ферме мы наливали котам в миску парное молоко, которое приносили ведрами сразу после дойки; любимцам перепадали огрызки с хозяйского стола; но никогда они не получали мяса — этим они сами себя обеспечивали. Если заболевшие не выздоравливали через несколько дней, их уничтожали. И на ферме можно содержать десяток котов, не думая об ящике для нечистот. А уж в их баталиях за сохранение статуса все шло в ход: подушки, стулья, ящик в углу сарая, дерево, клочок тени. Каждый претендовал на свой участок территории и защищал его: от домашних котов, от диких котов, от фермерских псов. Территория фермы доступна любому пришельцу, так что здесь среди животных, бывает, идет больше сражений, чем в городе, где домом или квартирой владеет один кот, в крайнем случае пара котов, и они защищают свои владения от чужих или агрессора. Что происходит между этими двумя котами в пределах пограничной линии — совсем другое дело. Но есть линия обороны от чужаков — это черный ход. Одна моя подруга здесь, в Лондоне, была вынуждена неделями держать в доме туалет для кота, потому что не менее десятка других, рассевшихся по стенкам и деревьям ее сада, поджидали его, чтобы убить. Потом у них изменилась направленность военных действий, и ее кот сумел снова заявить права на свой сад.

Мой выбор пал на молоденькую кошечку, черно-белую, неопределенного происхождения, но гарантированно послушную и чистоплотную. Зверек был довольно приятный, но я ее не полюбила; никогда не шла ни на какие уступки ей; короче, защищала себя. Я считала, что кошка нам попалась какая-то слабонервная: слишком беспокойная и суетливая; но я была несправедлива: ведь жизнь городских котов вообще неестественна, они не знают, что такое независимость, какой обладают кошки на ферме. Меня раздражало, что она, как собака, ждала нас с работы; норовила торчать в одной комнате с нами и постоянно требовала к себе внимания — как собака; да и когда рожала котят, не желала обходиться без нашей помощи. А уж если говорить об ее вкусовых пристрастиях, то кошка выиграла это сражение в первую же неделю. Ни разу, никогда она не съела ничего, кроме недожаренной телячьей печенки и чуть отваренного мерланга. Откуда у нее такие вкусы? Я спрашивала ее прежнего владельца, но он, конечно, не знал. Я предлагала кошке баночные консервы, объедки со стола; но она проявляла интерес, только когда мы ели печенку. Для нее — печенка, и ничего больше. Причем печенка должна быть поджарена исключительно на масле. Однажды я заставила ее поголодать, чтобы добиться подчинения. Ну, сами знаете: «Смешно выполнять кулинарные прихоти кошки, и т. д., и т. п., когда на других континентах люди голодают, и т. д.». Пять дней я предлагала ей кошачий корм, подавала объедки со стола. Пять дней она отходила в сторону, критически оглядев свою мисочку.

Каждый вечер я выбрасывала зачерствевшую еду, открывала новую банку, вновь наливала в миску молоко. Кошка похаживала рядом, осматривала то, что ей предложено, выпивала немного молока и удалялась. Она исхудала. Наверное, очень голодала. Но в конце концов сломалась не она — я.

Позади нашего большого дома деревянная лестница вела с площадки второго этажа прямо на задний двор. Там кошка и сидела, и оттуда ей было видно пространство в полдесятка ярдов — улица, сарай. Когда она впервые появилась у нас, собрались коты со всех окрестностей — знакомиться с новенькой. Наша кошечка примостилась на верхней ступеньке, готовая удрать в дом, если они подойдут слишком близко. Она была в два раза меньше любого из больших котов, сидевших в ожидании. И слишком молода, думала я, чтобы забеременеть; но она забеременела еще до того, как достаточно подросла, и ей рождение котят не принесло ничего хорошего, потому что мать сама еще не вышла из статуса котенка.

И теперь я снова обращаюсь к нашему старому другу — природе. Которая, как предполагается, все знает лучше нас. В природных условиях должна ли кошка беременеть до того, как достаточно повзрослеет? Будет ли она приносить потомство четыре-пять раз в год, по шесть котят в один присест? Конечно, кошка не только потребитель мышей и птиц; она сама представляет собой пищу для ястребов: те, распластавшись в потоках воздуха, парят над деревьями, под которыми она прячется со своими котятами. Маленький котенок, впервые выползший из убежища, подгоняемый любопытством, может легко исчезнуть в когтях ястреба. Возможно, кошка, занятая поиском пищи для себя и своих детенышей, сумеет защитить только одного котенка, максимум двух. Замечено, что, если у домашней кошки пять-шесть котят и двоих из них спрячешь, она вряд ли будет сильно переживать потерю: пожалуется, какое-то время поищет их, но вскоре забудет. Но если у нее двое котят и один исчезнет до того, как придет его время, шесть недель, тогда мать охватывает безумное беспокойство, и она будет искать его по всему дому. Вероятно, если выводок из шести котят находится в теплой корзине в городском доме, его можно считать кормом для ястреба или орла, просто этот корм оказался не на своем месте. Но тогда, значит, природа слишком жестока и неумолима: ведь кошки так давно, веками дружат с человеком, почему бы ей не приспособиться хоть немного, не изменить эту обязательную цифру: пять-шесть котят за окот, четыре раза в год.

О первом окоте наша кошка объявила непрерывными жалобами. Она чувствовала, что приближается какое-то событие, и решила на этот момент обеспечить рядом присутствие кого-нибудь из людей. На ферме кошки исчезали, чтобы родить котят в каком-нибудь хорошо укрытом и темном месте, и появлялись снова спустя месяц со своим выводком, чтобы приставить детенышей к плошкам с молоком. Не помню, чтобы нам приходилось устраивать специальное место для окота какой-нибудь из наших кошек. Этой черно-белой кошке были предложены корзины, ящики, дно платяных шкафов. Ей, похоже, не понравилось ни одно из этих мест, но она ходила за нами по пятам уже за два дня до окота, терлась о наши ноги и мяукала. Процесс начался в кухне на полу, всего лишь потому, что люди в это время оказались в кухне. Вообразите себе: холодный синий линолеум, а на нем жирная кошка мяукает, чтобы привлечь к себе внимание, беспокойно мурлыкает и бдительно наблюдает за своими помощниками — как бы они не оставили ее одну. Мы принесли корзину, положили кошку внутрь и отправились по своим делам. Но она пошла за нами. И стало понятно: надо оставаться рядом с ней. Схватки продолжались час за часом. Наконец вышел первый котенок, но не так, как положено. Один из нас держал кошку, другой тянул котенка за скользкие задние лапки. Тельце котенка вышло, но застряла головка. Кошка кусалась, царапалась и орала. Котенок освободился при очередных схватках, и тут же полуобезумевшая мать извернулась и укусила детеныша в затылок, и он умер. Следующие четыре котенка родились благополучно, и стало ясно, что мертвый был самым крупным и сильным. У этой кошки было шесть окотов, всякий раз по пять котят, и каждый раз она убивала первенца, потому что его роды причиняли ей самой сильную боль. Если не считать этого обстоятельства, она оказалась хорошей матерью.

Отцом был огромный черный кот, с которым в период течки наша кошечка кружила по двору. В остальное время оба они сидели на разных ступеньках деревянной лестницы и вылизывали свою шерсть. Кошка не хотела, чтобы кот входил в жилые помещения, — отгоняла его. Когда котята выросли настолько, что сами смогли найти дорогу во двор, они рассаживались на ступеньках — первый, второй, третий, четвертый, окрашенные во всевозможные сочетания черного и белого, — и в страхе глядели на большого недоверчивого котяру. Наконец мать спускалась первой, задрав хвост вертикально вверх, игнорируя черного кота. За ней мимо отца прыгали котята. Во дворе, под его взглядом, мать прививала им гигиенические навыки. Потом она первой поднималась по ступенькам, а дети за ней — первый, второй, третий, четвертый.

Ели котята лишь слегка обжаренную печенку и слегка отваренного мерланга; это обстоятельство я тщательно скрывала от их новых хозяев.

Кошку и всех ее котят интересовало в жизни только одно — мыши.

В этой квартире имелось такое устройство, какого я не встречала ни в одной из лондонских квартир. Кто-то из предыдущих владельцев вынул десяток кирпичей из стены кухни, снаружи установил металлическую решетку, а изнутри — дверцу; так что в стене образовалось подобие сейфа для хранения еды; вы скажете — антисанитария, но сейф этот выполнял роль устаревшей, столь необходимой кладовки. Там было достаточно холода для хранения хлеба и сыра, которые в холодильнике пересушивались. Однако в эту миниатюрную кладовку забегали мыши. Они к нам привыкли и вовсе не боялись людей, разве что чисто теоретически. Если я внезапно входила в кухню и обнаруживала там мышь, та смотрела на меня блестящими глазками и ждала, пока я уйду. Если я оставалась и вела себя спокойно, она меня игнорировала и продолжала поиски пищи. Если я издавала громкий звук или бросала в нее чем-нибудь, грызун без всякой паники исчезал в стене.

Я была просто не в силах поставить стальную мышеловку на этих доверчивых существ; однако я надеялась, что уж кошка-то, так сказать, поведет себя честно. Но кошка не воспринимала мышей в качестве еды. Однажды я вошла в кухню и увидела, она, лежа на кухонном столе, наблюдает за двумя мышками, резвящимися на полу.

Может, с появлением котят в ней пробудятся положенные инстинкты? Вскоре она окотилась, и когда котята достаточно подросли, чтобы спуститься вниз, я отнесла их всех в кухню — и кошку, и четырех котят, убрала еду и заперла там все семейство на ночь. На заре я спустилась за стаканом воды, включила свет и увидела, что кошка разлеглась на полу, кормит котят, одного, второго, третьего, четвертого; а в двух шагах от нее встала столбиком мышь, которой помешал свет, но вовсе не присутствие кошки. Мышь даже не убежала, просто ждала, пока я уйду.

Словом, кошка наслаждалась компанией мышей или терпела их. Мало того, она обезоружила довольно глупого пса с первого этажа, который собрался было погнаться за ней, но капитулировал, потому что наша кошечка, видимо не зная, что собаки — враги, мурлыча, терлась о его лапы. Пес стал ее другом и другом всех ее котят. Но был все же один случай, когда кошка проявила страх, хотя если коты — существа ночные, то в условиях темноты ей как раз следовало бы сохранять спокойствие.

Однажды днем на Лондон опустилась тьма. Я стояла у кухонного окна, мы с гостьей после ланча пили кофе, и вдруг воздух потемнел, стало пасмурно, зажглись уличные фонари. Переход от яркого дневного света к полной гнетущей тьме занял всего минут десять. Мы испугались.

Может, мы потеряли ощущение времени? Или где-то неожиданно взорвалась бомба и накрыла нашу Землю грязным облаком? Или какая-то из фабрик смерти, которыми усеян наш прекрасный остров, случайно выпустила облако смертоносного газа? Короче говоря, не настали ли последние минуты нашей жизни? Информации не было никакой, так что мы стояли у окна и ждали. Небо было тяжелым, неподвижным, зеленовато-желтым; все окутала желто-черная мгла, и воздух вызывал жжение в горле, как бывает в шахте рудника после взрыва.

Стало невероятно тихо. В момент кризиса в Лондоне такая напряженная тишина — первый признак, который настораживает больше всего.