Кошки: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

О кошках подробно

Глава первая

Наш дом стоял на холме, так что хищные птицы — ястребы, орлы, парившие в потоках воздуха над бушем, зарослями кустарника, — часто оказывались практически ниже уровня глаз. Когда птица накренялась при вираже, сверху было видно, как отсвечивают в лучах солнца ее покачивающиеся черно-коричневые крылья размахом до шести футов. А внизу, на поле, можно было лечь неподвижно в борозду, желательно там, где плуг при повороте глубоко врезался в землю, так, чтобы сверху тебя прикрывали листья и трава. Даже очень загорелые ноги, казавшиеся бледными на фоне красно-коричневой почвы, надо было присыпать землей или зарыть в нее. На высоте не менее сотни футов кружили десятки птиц, все они внимательно приглядывались к полю, стараясь заметить малейшее движение мышки, птицы или крота. И если какая-то из птиц окажется прямо над тобой, тебе на миг покажется, что вы с ней обменялись взглядами: холодный пристальный взгляд птицы встречает холодный любопытный взгляд человека. Из узкого, пулеобразного ее тела между большими покачивающимися крыльями торчат всегда готовые вцепиться когти. Через полминуты или минут через двадцать птица резко спикирует прямо на выбранную ею мелкую тварь; потом взмоет вверх и улетит, равномерно взмахивая широко раскинутыми крыльями, подняв за собой столб красной пыли и оставив в воздухе горячее зловоние. Небо всегда было огромным, синим, безмолвным пространством, в котором там и сям кружили стаи птиц. Но в пространство над холмом ястреб мог запросто стремительно влететь откуда-то сбоку, из воздушного потока, в котором парил, поджидая добычу — какого-нибудь нашего цыпленка. Или мог оказаться над нашим холмом, пролетев вверх вдоль одной из дорог, проложенных через буш, осторожно покачивая широко раскинутыми крыльями, чтобы не зацепиться за низко нависающие ветви; хотя этим птицам не свойственны были такие полеты по просеке между деревьями, они больше привыкли камнем падать на землю сверху.

Наши цыплята были неиссякаемым запасом мяса, по крайней мере для своих врагов — ястребов, сов и диких котов — на мили вокруг. С восхода до заката домашние птицы копошились на оголенной вершине холма, скреблись в земле и расхаживали с важным видом, привлекая мародеров своим блестящим черным, коричневым, белым оперением и неустанным кудахтаньем и кукареканьем.

В Африке на фермах принято срезать крышки с канистр бензина и керосина и устанавливать эти блестящие металлические квадратики так, чтобы они сверкали на солнце. Считается, что их блеск отпугивает птиц. Но я сама видела, как ястреб слетел с дерева и схватил жирную дремлющую наседку, сидевшую на яйцах, притом что рядом были собаки, кошки и люди — черные и белые. А однажды возле дома человек десять, сидя за накрытым к чаю столом, увидели, как налетевший ястреб выхватил из-под куста пристроившегося в тени взрослого котенка.

В тишине долгого жаркого полудня внезапное кудахтанье, кукареканье или разлетающиеся перья могли означать что угодно: или ястреб схватил птицу, или петух топчет курицу. Однако цыплят было множество. А ястребов столько, что не было смысла их отстреливать. Всегда, как ни посмотришь в небо с холма, неизбежно увидишь хищника, кружащего не далее чем в полумиле. А под ним, двумя сотнями футов ниже, бесшумно плывет по деревьям, по земле крошечный лоскуток его тени. Сидя неподвижно под деревом, я наблюдала, как домашняя птица замирала или мчалась в укрытие, когда предостерегающая тень огромных крыльев, летящих высоко в небе, чуть касалась их или на миг заслоняла от солнечного света траву, листья. Хищники всегда кружили стаями, по двое, по трое, а вот по одному — никогда. Спросите почему? Да это же понятно! Все они пользовались одним спиральным потоком воздуха, только на разных уровнях. Немного подальше парит другая группа. Присмотришься внимательно — все небо усеяно черными точками, которые в лучах солнца сверкают, как пылинки в падающем из окна столбе света. Сколько же ястребов во всем этом пространстве воздушной синевы? Сотни? И каждый из них способен за минуты долететь до нашего выводка домашней птицы.

Так что ястребов не отстреливали. Разве что в приступе гнева. Помню, однажды, когда с неба раздалось мяуканье котенка, которого уносил в когтях ястреб, моя мать выстрелила из ружья вдогонку хищнику. Конечно, толку никакого.

Дневные часы принадлежали ястребам, зато рассвет и сумерки — совам. С заходом солнца цыплят загоняли в курятники, но совы в свой час рассаживались по деревьям; и припозднившаяся сонная сова могла схватить птицу при самых первых лучах солнца, когда открывали курятники.

Время ястребов — солнечный свет. Время сов — полумрак, но уж ночь-то — это время котов, лесных диких котов.

И тут ружье оказывалось кстати. Птицы могли свободно перемещаться по необъятному пространству неба. У котов имелась своя нора; они жили парами, у них рождались котята. Когда один такой кот решил поселиться на нашем холме, мы его уничтожили. Коты приходили ночью к курятникам, им было достаточно невероятно маленьких отверстий в стенах или в проволочном заграждении. Дикие коты спаривались с нашими кошками, соблазняли мирных домашних кисок опасной жизнью в буше, к которой те, как мы были уверены, не приспособлены. Дикие коты подвергали сомнению статус наших уютных, домашних кошек.

Однажды негр, работавший у нас на кухне, рассказал, что заметил дикого кота на дереве, посреди склона холма.

Брата дома не было, так что я сама вооружилась ружьем 22-го калибра и пошла искать этого кота. На дворе стоял полдень: отнюдь не время диких котов. Кот разлегся на ветке небольшого деревца и фыркал. Его зеленые глаза горели. Дикие коты вовсе не красавцы. У них безобразная желто-коричневая шерсть, на ощупь жесткая. И еще они воняют. Этот кот недавно утащил цыпленка. Земля под деревом была вся усеяна белыми перьями и уже смердящими огрызками мяса. Мы ненавидели диких котов, которые шипели и плевались, и царапались, и ненавидели нас. Этот кот был бесспорно диким. Я его застрелила. Он рухнул с ветки к моим ногам, немного подергался среди разлетающихся белых перьев и замер. Обычно я брала убитое животное за облезлый вонючий хвост и бросала его в ближайший заброшенный колодец. Но в этом существе меня что-то смутило. Я наклонилась и стала его рассматривать. Форма головы была нетипичной для дикого кота: и шерсть, хоть и грубая, казалась слишком мягкой по сравнению с шерстью диких котов. Пришлось признать: кот не дикий, а один из наших. Мы узнали этот безобразный труп, им оказалась Минни, очаровательная любимица, которая исчезла два года назад — мы думали, что ее утащили ястреб или сова. Минни, наполовину персидская кошка, была мягким и ласковым существом. Она и оказалась этой пожирательницей цыплят. И недалеко от того дерева, где я ее застрелила, мы обнаружили целый выводок котят, маленьких, но уже совершенно диких, и люди для них были врагами, доказательством чего послужили наши искусанные и исцарапанные ноги и руки. Так что мы их уничтожили. Точнее говоря, моя мать проследила, чтобы котята были уничтожены, потому что, по какому-то семейному правилу, над которым я стала задумываться долгое время спустя, разрешение неприятных дел такого рода считалось ее обязанностью.

Вот только представьте: дом всегда был полон кошек. А ветеринар — только в Солсбери, за семьдесят миль. Не могу припомнить никакого «врачевания» котов, да и кошек, конечно. Раз были коты — значит, котята появлялись часто и во множестве. Кому-то надо было уничтожать нежелательных котят. Может, это делали африканцы, нанятые для работы в доме и на кухне? Помню, как часто звучала фраза: «Булала йена!» (Убей этого!) Если в доме или на ферме появились раненые и слабые животные и птицы: булала йена!

Однако у нас имелись дробовик и револьвер, и ими пользовалась моя мать.

Например, со змеями всегда разбиралась она. Змеи водились у нас постоянно. Громко сказано, но это святая истина: они составляли часть нашей жизни. Но не змеи превращали мою жизнь в пытку, намного больше я боялась бесчисленных пауков — огромных, самых разных. Из змей же у нас водились кобры, черные мамбы, африканские свиномордые гадюки и жабьи гадюки. И еще была одна, особо опасная змея под названием бумсланг. Она имела привычку обмотаться вокруг ветки, столбика веранды, чего угодно торчащего из земли, и плевала в лицо тому, кто ее побеспокоил. Часто это делалось на уровне глаз, так что человек мог ослепнуть. Но за двадцать лет сосуществования со змеями такое несчастье произошло лишь однажды — бумсланг плюнул в глаза моему брату. Зрение брату спас африканец, знакомый с медициной буша.

В доме постоянно раздавались тревожные предупреждения: осторожнее, змея в кухне; или — змея на веранде; или — в столовой; казалось, они были всюду. Однажды я чуть не подобрала с полу жабью гадюку, приняв ее по ошибке за моток шерсти для штопки. Но гадюка испугалась раньше меня, и ее шипение спасло нас обеих: я убежала, а она уползла. Однажды змея заползла в письменный стол, в выдвижные ящички которого было свалено много бумаг. Моя мать и слуги потратили несколько часов, заставляя змею выползти, чтобы мать могла ее застрелить. В другой раз мамба залезла в кладовую, где хранилось зерно. Матери пришлось лечь на бок и застрелить змею с расстояния в один фут.

Если змея забиралась в поленницу, немедленно звучал сигнал тревоги; и однажды я оказалась причиной гибели любимого кота, когда сказала, что видела, как змея пробирается между двумя поленьями. Но на самом деле это оказался хвост кота. Моя мать выстрелила во что-то серое, движущееся; и кот заорал, на боку у бедняги зияла сплошная кровавая рана. Он метался и вопил среди поленьев и щепок, и было видно, как за хрупкими разбитыми ребрами бьется его маленькое, истекающее кровью сердечко. Кот умер на руках моей матери, которая плакала и гладила его. А кобра тем временем обмоталась вокруг высокой колоды в двух метрах от нас.

Помню поднявшуюся однажды невероятную суматоху, предупреждающие крики: это на каменистой тропе между кустами китайской розы и терновника кот дрался с гибкой темной змеей. Змея забралась в колючую изгородь шириной в метр и раскачивалась там, сверкая глазами на кота, которому было ее не достать. Кот проторчал возле изгороди полдня, прохаживался возле терновника, в котором пряталась змея, плевал в ее сторону, шипел, мяукал. Но с наступлением темноты змея благополучно ускользнула.

В памяти всплывают какие-то обрывочные события, рассказы без начала и конца. Что сталось с котом, лежавшим на маминой постели и мяукавшим от боли, потому что от плевка змеи у него распухли глаза? Или с кошкой, которая прибежала в дом, волоча по земле живот и плача от боли в сосках из-за избытка молока? Мы пошли посмотреть, где ее котята, но в старом ящике, стоявшем в сарае для инструментов, их не оказалось; и слуга, обследовав следы в пыли возле ящика, сказал: «Ньека». Змея.

В восприятии ребенка люди, животные, события появляются и исчезают, не вызывая у него вопросов и не давая никаких объяснений.

Но теперь, вспоминая котов, которые были всегда рядом, сотни инцидентов с участием котов, годы и годы общения с котами, я поражаюсь — ведь они, должно быть, требовали много внимания и усилий. Сейчас, в Лондоне, у меня живут двое котов; и я довольно часто говорю: какое сумасбродство, взять на себя столько забот и хлопот ради двух небольших животных.

Все эти усилия, должно быть, прилагала моя мать. Мужское дело — работа на ферме; домашнее хозяйство — женское дело, даже если здесь работа по дому гораздо тяжелее, чем в городской квартире. Ведь жизнь среди природы вообще требует приложения больших усилий. Моя мать была женщиной гуманной, здравомыслящей, практичной. Главное — практичной во всех отношениях. И более того: она была из тех, кто понимает порядок вещей и действует в соответствии с ним. А эта роль требует определенной жесткости.

Мой отец все прекрасно понимал: он был сельским жителем. Но в нем силен был дух противоречия; когда что-то требовалось сделать, предпринять какие-то шаги, высказать окончательную точку зрения — все это делала моя мать. «Ну, ничего не поделаешь! Пожалуй, что и так!» — говорил он с притворным гневом, в котором одновременно звучало и восхищение. И капитулировал: «Да, природа прекрасна, когда знает свое место».

Но моя мать, близкая к природе и считавшая своим долгом и обязанностью участвовать во всех ее проявлениях, не тратила времени на сентиментальное философствование. «Значит, природа прекрасна, так?» — говорила она с юмором, даже если ее что-то удручало. Однако в голосе ее звучало и возмущение: еще бы, ведь это не мой отец топил котят, стрелял в змей, убивал заболевшую птицу или жег серу в гнезде термитов (мой отец любил термитов и с удовольствием наблюдал за ними).

Так что трудно понять, почему в тот ужасный день мы остались вдвоем с отцом и сорока котами.

Единственным объяснением может послужить запомнившаяся мне фраза: «Она стала слишком мягкосердечной и не сумеет утопить котенка».

Это говорила я: нетерпеливо, раздраженно, холодно, жестко и гневно. В то время я постоянно воевала с матерью не на жизнь, а на смерть; видимо, для этого была какая-то причина. А теперь удивляюсь и ужасаюсь: что могло заставить маму проявить слабость? Возможно, она сделала это в знак протеста? Какие ее душевные муки выразились внешне в тот раз? Что она тогда говорила, в тот год, когда не топила котят, не уничтожала котов, хотя это и настоятельно требовалось? И наконец, почему она все же уехала и оставила нас с отцом вдвоем, зная прекрасно, что должно было произойти?

— Мама просто не могла этого не знать, потому что мы часто и вслух грозились это сделать.

Чем же закончился тот год, когда моя мать отказалась выполнять свои обязанности управителя, повелителя, арбитра между требованиями разума и безрассудным инстинктом размножения, обусловленным природой? А вот чем: коты и кошки наводнили дом, сараи вокруг дома, буш в окрестностях фермы; коты и кошки всех возрастов, полностью одомашненные и на разных стадиях прирученности, шелудивые и с больными глазами, увечные и покалеченные. И хуже того, с полдесятка кошек были беременны. В результате наша ферма за несколько недель превратилась в район боевых действий, мы воевали с сотней котов.

Надо было что-то делать. Так сказал отец. Так сказала и я. И слуги согласились. Моя мать поджала губы и, не сказав ни слова, просто уехала. Перед отъездом она попрощалась со своей любимицей, старой пятнисто-полосатой кошкой, прародительницей всего семейства.